Я видел демона жестокости, демона наживы, демона зависти и, клянусь всем святым, как они были могущественны, похотливые, красными глазами, и как они ломали и пугали людей. Но теперь, когда я стоял на этом холме, я догадался, что под солнцем, ослепленным этой землей, я встретил демона с лживо безвольными глазами, демона алчной и безжалостной страсти.
Джозеф Конрад, «Сердце тьмы»
*******************
- 1 - «Дьявол меня простит»1
Я был в автомобиле на холме, Когда я увидел Мэйбеллин на городской дороге. «Кадиллак», что гнал изо всех сил, И пытался обогнать мой Форд V8.
Chuck Berry, Maybelline,
Воскресенье, одиннадцатое августа, двадцать два часа. Тулонский «Зенит» напоминает «Берси». В темноте, мои музыканты выходят на сцену. Эрик Бами, Шейн Фонтейн, Йан Уоллас, Робин Ле Мезурье, Фил Суссан, Кристоф Дюпо, Тим Мур и Йан Кьювли начинают вступление к «Gabrielle». ». За этим следуют два с половиной часа рок-н-ролльного нон-стопа. Поддерживаемые девятью тысячами зрителей, мы даем, может быть, один из лучших концертов турне Lorada, включая открытие фестиваля Франкофоли в Ла-Рошели двенадцатого июля.
В свои пятьдесят три, имея за спиной тридцать шесть лет карьеры, я в который раз снова и снова подвергаю их пристальному рассмотрению и обдумыванию. Я не забыл, что сцена много раз спасала мою карьеру. В приливах и отливах популярности мне случалось петь в полупустых залах, но я всегда был здесь. На передовой. Всегда на том же месте. Ничего не поделаешь, если не было более подходящего момента, чтобы прокричать мой блюз или «Be bop a lula». Я никогда не забывал эту фразу Аниты Палленберг, сказанную о Кейте Ричардсе: «Он знает, что музыка – это его жизнь, и он умрет на сцене. С этой идеей он живет».
Да, лето было феерическим. Со своей командой я действительно наслаждался вовсю. Даже в богатом Sporting Club в Монако, где мы зажигали в самом шикарном зале перед самой снобистской публикой галактики, самой сложной на планете. Я раскачал и вымотал ее. Дурачась от всей души, вихляя бедром с экстремальной амплитудой или вызывающе покачивая задом и бедрами. Это Билл Грехам сказал: «Поклонник современной музыки – это наиболее непостоянное животное в мире. Если не доставишь ему удовольствие, то это сделает кто-нибудь другой. Поэтому, когда двигаешься вперед, то ты заинтересован в том, чтобы быть приятным всем и создать себе новый образ, потому что есть еще десяток других, которые готовы дать ему то, что он хочет. Ради денег и славы».
Волшебные ночи!
Даже если из месяца в месяц слухи «убивали» меня разными способами. В результате жесткого режима и многочасовых занятий в спортзале каждый день, я вернулся к семидесяти трем килограммам, моему оптимальному весу. Отсюда неизбежное «он болен»: рак (печени, желудка, кожи, костного мозга, легких, почек, половых органов) или сердечный приступ. В Бордо даже придумали дополнительный несчастный случай на машине и агонию - само собой, ужасную - в больнице. Журналисты ведут расследования. Папарацци на тропе войны.
Проклятые сенсации!
Анн-Мари Алеман и Жан-Клод Камю отбиваются от невменяемых из агентства «Франс-Пресс». Какая разница, слава – это шлюха с тысячей лиц, и я живу рядом с ней с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать.
«Умирающий», однако, провел потрясающее лето и снова встретил столько приятелей, важных персонажей из периода 1965 – 1980 гг., воспоминания о которых я по порядку здесь привожу. Они освежили мне память, они подняли из могил старых демонов и воскресили невинные шалости, они брали иногда слово, когда стыдливость – или позор! – меня останавливали.
Карлос – прежде всего, друг юности, затем член семьи, доверенное лицо, советник, попутчик на абсолютно разрушительных маршрутах. Затем Тики Олгадо, малыш Кабессу (2) из Тулузы, который спас мне жизнь. Этот актер-рокер с 1966 по 1968 год пережил в качестве секретаря в «прямом эфире» эпопею Noire, c’ est noire, полностью погрузившись в наркотический кайф и демонические риффы Джимми Хендрикса, самого сверкающего левши среди гитарных героев. И Сэм «Рок-н-ролльный Цирк» Бернетт, бывший культовый ведущий на RTL, черный принц парижских ночей, превратившийся в персону грата у Микки. В течение недель, насыщенных галлюциногенным бредом, он играл роль Месье Верный Рок-н-ролл в моем «Johnny Circus», объявляя на американский манер мой выход на сцену: «Повторяйте за мной по буквам Д…Ж…О…Н..». И Алан «Найт-клаббер» Донат, который с успехом был то шофером, то секретарем, то пресс-атташе, то просто болтуном. Мой друг Додо.
Не забывая о Саше «Каратисте» Руле: этот спокойный человек вошел в мою жизнь как телохранитель моего сына Давида, и потом остался на все эти беспокойные годы. Саша был моей чистой совестью, то есть тем, в чем я всегда нуждался. И Жан-Клод Камю, вечно чем-то занятый сопродюсер, который не нуждается в представлении: «Берси», «Парк де Пранс», Лас-Вегас… И Пьер «Качок» Било. С этим ребенком сцены мы отмахали вместе столько диких дорог. «Американский друг» мне представил Эрве Льюиса, который стал позднее моим наставником и спортивным тренером. Крис Кимси, гениальный художник-звукоинженер, также высадился этим летом со своей женой в Сен-Тропе. И - никуда не денешься - те, кто никогда не покидал меня: Тони Франк, Эрик Бами, Жак Рувейролли, Роже Абриоль, Анн-Мари Алеман, Коко…
Наконец, Алан Кориолан, мой друг, мой брат, который присоединился к цирку Халлидэя однажды ночью в шестьдесят седьмом. С ним мне не нужно было ни плутовать, ни обманывать. Как говорит Мишель Маллори: «Для Джонни профессия певца – это только прикрытие. Его настоящая работа – лгун». Алан, он делил со мной жизнь на протяжении двадцати лет. Это тоже выживший. Весной третий сердечный приступ обездвижил его на несколько месяцев, между жизнью и смертью, на мрачной больничной койке. Но Алан выкован из самого стойкого «рока».
К черту инфаркты!
Он приехал выздоравливать в Лораду. Летисия и я при помощи Жерара и Жаннет, наших мажордомов, ухаживали за ним, как за ребенком: пятнадцать часов сна ночью, первый завтрак, обед и чемпионский ужин, обязательные упражнения в бассейне. Также в меню несколько профилактических мероприятий, чтобы заставить работать неизменный механизм, вращающий время вспять. - Скажи, Жожо, ты помнишь? - А то!
В начале августа я позволил себе круиз на Сардинию на своем Magnum-70 Wild Eagle II. Десять дней каникул, выкроенных между двумя датами из турне Lorada. Потребность подзарядить батарейки. Побыть, наконец, наедине с женщиной, которую я люблю. Dосстановить силы, прежде чем погрузиться в редактирование II тома Destroy.
Мы высадились в порту Калви (3) в неописуемом хаосе. Нас ждали тысячи поклонников. Таоби составил компанию. Таоби, эпический музыкант семидесятых, сын русских эмигрантов, друг Мишеля Сарду и Пьера Било: они все вместе сделали одинаковые татуировки – орел на плече… На пристани Мишель Маллори, которого я называю «вся музыка, которую я люблю» хотел подраться с одним храбрым типом, который его не узнал и мешал ему подняться на борт. В тот же вечер Мишель и его жена Натали пригласили нас на свою виллу, которая возвышалась над морем. Маллори организовали встречу с моим товарищем во всех войнах от сквера Тринитэ до Гольф Друо, в эпопее французского рока, йе-йе, в апокалипсических турне, следовавших за опустошительными гулянками – Жаком Дютроном.
Жак, с его естественной небрежностью, который нехотя что-то напевает, нехотя что-то играет, доводит до конца все, за что принимается. Чтобы к нам присоединиться, отшельник Дютрон покинул свое убежище в Монтичелло, где отлеживались все друзья, у которых были проблемы. Доктор Дютрон их выхаживал. Он выписывал рецепты в зависимости от тяжести «болезни»: вливания анисового ликера, большие дозы виски, пивная диета или инъекции молодого розового вина. По желанию…
Я не видел Жака уже несколько лет, и вот он был здесь, сидел передо мной, верный своему образу: четырехдневная небритость, глаза, спрятанные за вечными авиационными очками Ray-Ban, лукавая улыбка, из которой торчит гаванская сигара, длинная, как баллистическая ракета Patriot.
Жак Дютрон, как и я, гипер-застенчив. Поэтому мы, как два кота вокруг сливок, кружим вокруг друг друга. Я изо всех сил демонстрирую дружескую индифферентность, которую он быстро разбивает вдребезги своим неотразимым юмором. Летисия, моя жена, попадает под обаяние этого остро-чувствительного поэта. Понемногу, с помощью вина, мы начинаем углубляться в воспоминания героиновой эпохи. Дютрон и Маллори надолго задержались на легендарной скупости их общего врага, одного из моих «исторических» экс-лучших друзей, которого эта парочка профессиональных зубоскалов окрестили Длинным Морбаком. Целая программа! Лично я предпочел о нем забыть. Не тратить на него время. Life is too short…
С Жаком и Мишелем разобранная на кусочки головоломка моей странной жизни потихоньку собирается вновь.
Воспоминания, воспоминания…
Эти рассказы вечно живых ветеранов рока – как приводящая в чувство блюзовая пощечина. Это будет не очень легко - рассказать о лучшем и худшем… Между двумя описаниями наших необычайных вечеринок я погружаюсь в бездну моих путешествий в ад, и спрашиваю себя, как я смог выбраться.
На протяжении всех этих лет, у меня практически не было времени ни для того, чтобы передохнуть, ни для того, чтобы подумать о том, что я смог сделать. Все было прожито под влиянием порыва и инстинкта. Вещи происходили - и все!
Но это было too much!
* * *
Too much – это так же и приключения с участием Жана-Жака Дебу, с которым мы весело заканчиваем вечеринку в ресторане после триумфа в тулонском «Зените». Когда с вами за столом Дебу - рекомендуется смаковать момент. Это прирожденный рассказчик, снова и снова заставляющий смеяться до слез и плакать от эмоций. Летисия сегодня тоже собралась послушать, хотя я не пришел в восторг от идеи воскрешения перед моей молодой женой наших с Жан-Жаком самых крутых эскапад.
Дело в том, что в этих историях мне без вариантов доставалась роль плохого парня. По-настоящему. У Жан-Жака всегда был талант откапывать и привлекать, как супер-магнитом, самых ужасных психов. Каждый раз, когда какой-нибудь шизик или сумасшедшая появлялись на горизонте, оказывалось – это с ним. И это мне дорого обходилось, поскольку с 1961 по 1976 год у нас было около одиннадцати совместных турне. Последнее закончилось в Ля Алль близ Тулузы в великую эпоху Джо Дассена.
У Жан-Жака была гениальная способность толкать меня в объятия девушек, сколь красивых, столь и экстравагантных, обязательно сопровождаемых близкими друзьями или мужьями - психопатами, невротиками, а, главное, болезненными ревнивцами. Каждое приключение заканчивалось игрой в догонялки с одержимыми, вооруженными огнестрельным оружием, ножами, топорами или косами.
Жан-Жак рассказывает о нашей первой встрече возле кабаре Паташу, в период, когда он пел «Les Boutons dorés» («Золотые бутоны»). Затем, он вспоминает Джина Винсента, который представил меня во время своего первого выхода на сцену «Олимпии». Мы неспешно переходим к «Альгамбре», и тут бородач оживает. Он встает, передразнивает меня, играет разные роли, в том числе его подруги Марлен Дитрих, снимающей белую перчатку, чтобы мне ее бросить; распинающего меня Анри Сальвадора, а также Шарля Трене, говорящего мне: «Джонни, ты обладаешь всем, что невозможно купить за деньги», или Мориса Шевалье: «Малыш, у тебя сцена в крови, ты пойдешь далеко». Все с акцентами, с интонацией…
Потом приходит очередь скандала на арене Безье, и славный комедиант превращается в благородного льва. Он один - одновременно и орущая толпа, и полиция, сражающаяся рядом с пожарными, и пресса… С «Полуденным Отелем» в Монпелье Жан-Жак прекрасно понимает, что завел всех на минное поле. Он хитроумно задает направление, глядя на мою жену глазами маленького щеночка, которому все прощается: - Дорогая Летисия, вы знаете: что касается дам, то по прошествии десяти лет, истекает срок давности. Поэтому… Как изящно! «Полуденный Отель» в Монпелье. Жан-Жак был влюблен в одну маленькую восхитительную медсестру, а я в страстную брюнетку. Красавицу а-ля Мари Лафоре в «Plein soleil». Она была замужем за полукриминальным хозяином одного ночного клуба, который искал нас по всюду в Камарге, вооружившись как Аль Капоне. И Дебу описывает нашу прогулку вчетвером в «Ménestrel de Sète», принадлежавший Сезару, другу Милен Демонже и Брассанса. Он даже цитирует наизусть письмо, которое непостижимый Жорж мне оставил: «Мой дорогой Джонни, жизнь не всегда легка. Слава проливается холодным душем, но участь успешного человека хороша. Крепко обнимаю тебя. Твой друг Жорж». Это письмо настолько меня тронуло, что назавтра в цирке, я спел «La Chasse aux papillons» («Ловля бабочек») перед сотнями ошеломленных поклонников, которые думали, не поехала ли у «белокурого дьявола» крыша.
Жан-Жак набирает обороты. Дебу, все еще стоя (само собой!), ко всеобщему удовольствию возвращается на тридцать лет назад, в Монпелье, в этот «Полуденный Отель», с которым я не хотел расставаться. После каждого концерта в Марселе, Ницце или Жуан-ле-Пэн я упрямо отправлялся ночевать только в Монпелье, «потому что там хорошо!». Часы и часы в машине. Приключение закончилось в Марселе всеобщей дракой в заведении Меме Герани.
Дебу встает на стул. Он кричит, изображает беспорядок: мы с брюнеткой танцуем, неожиданно появляется ее вооруженный муж, Меме выкручивает ему руку с оружием: «Вон! Ты ошибся адресом и клиентами. Здесь Джонни – у себя. Это друг…». Грубиян сник.
Когда Жан-Жак перешел к теме выступлений в Ниме, я сказал себе, что здесь стоит задержаться. Арена была полна до отказа, как обычно. И арена взрывалась, как обычно. Я никогда не мог уехать оттуда по-человечески – меня могли вывезти только на полицейском фургоне.
«Пока Джонни пел, - рассказывает Жан-Жак, - я заметил девушку недалеко от сцены с детской коляской. Она была похожа на жительницу Камарга, на сборщицу колосьев Милле, случайно очутившуюся на концерте Халлидэя. На голове у нее была шаль с надписью».
Он повязал салфетку себе на голову…
«Джонни заканчивал «Be bop a lula», которая длилась четыре или пять минут. Он бросал в зал бутылку с водой, пиджак - все, что попадалось ему под руку. Я видел, как девушка созерцала его, похожая на Деву Марию, смотрящую на Иисуса. Я подошел к ней. Она мне понравилась. Я подумал, что в коляске ребенок. А вот и нет! Там был магнитофон с большими бобинами, который работал от автомобильного аккумулятора, к которому зажимами присоединялись провода, чтобы подзарядить батарейки. Она записала весь концерт.
- Мадемуазель, что вы делаете?
- А, вы - Жан-Жак Дебу? Я вас видела в первой части. Вы приятель Джонни! Я бы так хотела с ним встретиться. Я хотела бы ему показать песни, которые я для него написала – у меня с собой записи.
- Знаете, вы такая милая! Что я могу для вас сделать? Он уедет на полицейском фургоне, но я знаю отель, куда он отправится. Он находится по дороге на Сен-Жиль. Мы сейчас уезжаем из Нима, чтобы поехать в Салон-де-Прованс. Не доезжая до Сен-Жиля… Вы увидите справа… мотель Continental.
Джонни никогда не мог останавливаться в отелях в черте города – приходилось нестись во весь опор, чтобы оторваться от поклонников.
- Здесь мой отец со своей машиной, - говорит девушка. – Вы так добры, я буду ждать вас перед мотелем.
- Я вас оставляю. Я поеду с Джонни на полицейском фургоне.
Я доверяю мою колымагу Раймону Ле Сенешалю, моему пианисту, и говорю Джонни:
- Я встретил в зале девушку, которая присоединится к нам в мотеле. Ты должен ее увидеть: у нее детская коляска с магнитофоном на автомобильном аккумуляторе, и он работает!
- Работает?
- Она записала твою часть выступления.
Это Мишель Берже запустил слово «концерт». Ему казалось, что это звучит не так посредственно. Для меня концерт – это Караян (4).
И вот мы у мотеля. Девушка приехала раньше нас. Она была там со своим отцом и коляской. Они нашли дорогу короче, чем наша.
- Ты увидишь. Это такой тип красоты, как у девушек Средиземноморья, вроде тех мадонн, которых можно увидеть в испанских церквях, смуглых дев.
Я пытаюсь рассказать Джонни, что я чувствую.
- Ты начинаешь меня доставать! – кричит он. – Или она хороша или нет!
В свете фар своего фургона полицейские видят девушку с коляской и магнитофоном. Они сразу же мне говорят:
- Там поклонники у дверей. Мы их прогоним.
- Ни в коем случае! Только не эту!
Джонни смеется:
- Скажи, чтобы она поднялась в номер!
Я говорю полицейским:
- Это подруга, с которой у меня свидание.
- У вас свидание с этой? – ошеломленно переспрашивают полицейские. – Похожа на цыганку. У вас свидание с цыганкой?
Наконец мы с девушкой оказываемся в холле отеля. По близости в машине я вижу ее родителей.
- Джонни хотел бы послушать твои песни. Проблема в том, что слушать придется в номере. Он устал, собирается принять душ, отдохнуть немного. Как на это посмотрят твои родители?
- Кто-нибудь сможет отвезти меня потом обратно? – спрашивает она.
- Мой пианист присоединится к нам на моей машине, если ты хочешь, я тебя провожу.
- Я скажу им.
Она отправляется к родителям и объясняется с ними. Ее отец не выглядит очень счастливым».
Дебу изображает достойного доверия, гипер-серьезного человека… «Месье, я Жан-Жак Дебу…
- Да, да, я вас узнал.
- Я провожу вашу дочь, Джонни очень хочет послушать ее песни, но не прямо сейчас. Он провел два с половиной часа на сцене, нужно, чтобы он сначала поел. Я предлагаю свои услуги, чтобы отвезти ее домой.
- А, ну, если уж оно так! Я вам доверяю, месье Дебу. Вы обещаете мне привезти ее домой?
- Не наделай глупостей! – добавляет мать.
И вот мы поднимаемся на третий этаж отеля, где Ли Халлидэй оставил за нами два смежных номера. Необходимо было, чтобы я всегда был рядом с Джонни, поскольку ночи на него нагоняют тревожную тоску. Пиаф тоже не любила одиноких ночей…».
Жан-Жак на мгновение умолк, как будто чтобы лучше подготовить эффектные подробности. Я знаю, выдаст их нам предостаточно, не выходя, при этом за рамки действительности. Но я и сам помню собственное изумление.
Я лежал в постели, отдыхая, когда услышал настоящий грохот на лестнице. Это, должно быть, они поднимали коляску, магнитофон, аккумулятор…
Они входят в комнату, девушка снимает шаль и начинает кричать:
- Ах, ах, Джонни, Джонни! Вы увидите! Вы увидите!
Ванная выходила прямо в комнату, отделенная только занавесочкой из красного пластика. Там было биде, раковина и душ в углу. Когда зажигали неоновую лампу, становилось видно все, что делалось внутри, как будто не было занавески.
Девушка окидывает комнату молниеносным взглядом, пристраивает магнитофон на раковину, исчезает за красной занавеской, тотчас же задергивает ее, как будто это занавес Олимпии, не забыв включить неоновые огни рампы, и начинает вопить:
«Все должны лететь в Чикаго, Все хулиганы и бродяги, Все проститутки, которые гуляют, Все должны лететь в Чикаго».
И вот она начинает снимать свитер, бюстгальтер - полный стриптиз! Как говорил Жан-Жак - «мадонна»!
«Ситуация начала становиться совершенно ненормальной, - смеется Дебу. - Джонни сказал: «Это невероятно, кроме тебя никто не найдет таких чокнутых!». Она не ничего не слышала. Она продолжала вертеться, раздеваться и петь во все горло:
«Когда рок жалит, жалит, жалит, все взрывается Когда рок жалит, жалит, жалит…».
В этот момент, раздаются удары в дверь.
- Откройте! Откройте, бордель придурков! Вы мне спать мешаете!
Затем женский голос:
- Нет, нет, дорогой, прошу тебя. Если кто-то должен умереть, уж лучше ты убьешь меня.
Дверь открывается – это хозяин отеля с револьвером:
- Вы там, руки вверх! С меня хватит, я не могу уснуть, вы меня достали!
Женщина была в ночной рубашке в стиле старой путаны тридцатых годов. Джонни не знал, что делать. Тогда тот тип наставляет на него, все еще лежащего на кровати, револьвер:
- С меня хватит! Можете сколько угодно быть Джонни Халлидэем, но у меня здесь клиенты. Невозможно спать, когда кричат такую ерунду!
Его жена встает перед револьвером:
- Нет, нет, дорогой, не стреляй, не стреляй!
Я смотрю на Джонни:
- Пора линять!
Открываем окно.
- Я сматываюсь, я не хочу получить пулю, - говорит Джонни.
Он успевает подхватить свои вещи, куртку, вылезает в окно и пытается спуститься по водосточной трубе. Я собираюсь последовать за ним. Девушка не рискнула привлечь к себе внимание, поскольку ее это не касалось.
- Я даю вам пять минут, не больше, чтобы убраться отсюда! – говорит тот тип.
Неожиданно, в тот момент, когда я начинаю вылезать из окна, слышу грохот. Это Джонни упал с крыши с высоты двух этажей прямо на 2 CV. Это была машина жены хозяина мотеля.
- Я вас убью! Я вас пристрелю! – заходится тип в окне.
Мы с Джонни успели добежать до моей машины. Ле Сенешаль всегда оставлял ключи на фарах. Я их схватил и собрался припарковаться чуть подальше.
- Нужно подождать девушку, я обещал ее родителям отвезти ее домой.
Она появилась часом позже с коляской и магнитофоном. Тот тип надавал ей оплеух. Мы больше не осмеливались вернуться. Мы ночевали в отеле возле арен Нима. Вечные изгнанники».
Продолжительные аплодисменты…
Только Жан-Жак всего-навсего забыл уточнить, почему хозяин мотеля был в таком состоянии: он был сильно удивлен, увидев, как мой приятель целуется с его женой на кухне!
Нужно сказать, что он и я, два циника, зажигавшие на арене Нима, обожглись об одну и ту же романтичную любовную историю за несколько лет до этого…
Соперники… Любовь, сильная и опустошительная – она разрушила нашу дружбу на несколько месяцев. Это - наша общая история, тайная и глубоко личная, я не мог себе позволить о ней рассказывать. Она пробуждает множество сокровенных воспоминаний. В тот самый вечер нашей встречи, с тактом, деликатностью и точностью – другая грань его таланта – Жан-Жак обо всем рассказал.
«Даниэль Филипаччи, который вел SLC на Europe, был также продюсером звукозаписывающей компании RCA. Он связался со мной, чтобы я написал песню для Сильви Вартан и представил мне ее и ее брата Эдди, артистического директора. Маленькая болгарка, я полюбил ее с первого взгляда. За одну ночь я сочинил «Tous mes copains» («Все мои приятели»).
Мы записали песню на студии Шарко, в 13-м округе, недалеко от Phillips, на бульваре Бланки. Сильви играючи сделала это с двух попыток.
Волшебно…
Диск вышел - в яблочко: более 400 тысяч проданных экземпляров менее чем за месяц. За это время я превратился в безумно влюбленного. В свою очередь Сильви переживала сложнейший финал своего великого романа с Даниэлем Филипаччи. Ничего официального, но я понял. Это закончилось. Даниэль встретил американскую манекенщицу, на которой в последствии женился. Сильви грустила. Я ее видел каждый день. Она жила в Пикпю, а я в Сен-Мандэ. Я ходил навещать ее к ее родителям, которые угощали меня болгарской едой. Я стал немного братом Эдди. Дни шли, я все больше и больше влюблялся в его сестру, но чувствовал, что не смогу заменить Даниэля! Однажды вечером, я ей сказал:
- Я хотел бы сводить тебя в кино посмотреть очень красивый фильм. На студии Бертран дают «Les Enfants du paradis» («Дети рая») Марселя Карне.
Она смотрела современные фильмы, предпочитая американские, я хотел ей показать, что есть французские фильмы, которые стоит посмотреть. Во время сеанса мы флиртовали. Выйдя после кино, мы оба стали «детьми рая». Я думал только о ней. Я писал только для нее. Я водил ее по маленьким бистро, поскольку в то время у нас не было денег. Однажды мне позвонил Джонни:
- Жан-Жак, я собираюсь в турне по югу Франции. Начнем с Бордо, затем Тулуза, Марсель, Ницца, Монте-Карло. Остановимся на Рождественские праздники, и продолжим в апреле. Отправляемся завтра…
Назавтра, on the road again…
Джонни не любил находиться в одиночестве, - ни в автомобиле, ни в номере отеля. Я сел в машину рядом с ним. По радио, на Europe, мы услышали Сильви, поющую в передаче SLC.
- Это ты написал? – спрашивает Джонни.
- Да.
- Эта девушка - ничего особенного. Я не могу понять, что ты в ней нашел!
- Это не объяснить. Это удар молнии.
- А, вот как? Я видел ее однажды на студии с Даниэлем, на SLC. Я не обратил на нее внимания. Если бы ты написал для меня песню вроде этой, я бы продал ее успешнее, чем она.
- Я написал ее не ради продаж, Даниэль попросил меня написать песню для Сильви… Я даже удивляюсь, что ее приняли на радио, что она вызвала ажиотаж…
- Ну, я за тебя рад, но я хотел бы как следует разобраться, что такого ты находишь в этой девушке? Я повторяю, в ней нет ничего особенного.
- Это потому, что ты ее мало знаешь. Она потрясающая. Она чертовски здорово поет. В тот день, когда она по-настоящему раскроется, она станет очень хорошей певицей. Поверь, мы еще о ней вспомним…
- Ну да!
Смена темы разговора. Мы прибываем в Grand Hôtel de Noailles в Марселе, на Канебиер. Старк, наш импресарио, в нетерпении рыл землю копытом, поскольку уже было 19:30.
- Для вас есть записка, месье Дебу. Нужно чтобы вы срочно перезвонили в отель Аix-en-Provance, - говорит мне портье.
Это была записка от Сильви. Я мчусь к телефону и звоню ей. Она довольна.
- Я рада тебя слышать. Сегодня заканчивается турне, в котором я выступала в первом отделении у Ришара Антони. Мы с Эдди подумали: «Почему бы не съездить повидать Жан-Жака в Марселе?».
- Да, я по тебе очень соскучился.
- Ты очень любезен. Мы выезжаем к половине двенадцатого.
- Мы пойдем ужинать с Джонни. Сегодня нас пригласили на открытие пиццерии в Hôtel de Noailles. Я сниму два номера. Один для тебя, второй для Эдди, встретимся прямо в пиццерии. Джонни будет там со своими музыкантами.
Потом я отправился в театр Жимнез, где пел кумир.
- Жожо, не задерживайся долго после выступления. Сильви Вартан присоединится к нам со своим братом.
- Где она?
- Она заканчивает шоу в Аи. Она присоединится к нам с Эдди. Они переночуют здесь в отеле.
- Договорились. Ты правильно сделал, что меня предупредил.
Он поет. Мы возвращаемся в отель принять душ, зная, что ужин будет готов к полуночи. Мы рассаживаемся за столом. Я сажусь сбоку от Джонни и оставляю свободное место напротив него для Сильви. К часу она приезжает с братом. Она и в самом деле садится напротив Джонни.
Я пытаюсь говорить с Джонни…
Он меня не слушает. Он далеко…
Он пожирает Сильви глазами.
Он, обычно такой застенчивый, заговаривает первым.
Это другой Джонни.
- Я слышал вас по радио. У вас хорошая песня. Я даже сказал Жан-Жаку, что нужно, чтобы он написал медленную композицию вроде этой для меня. Как идет работа?
- Я закончила небольшое турне по югу с Ришаром Антони.
- Он не очень веселый…
- Да, не очень, зато очень милый.
- Как это?
- Он не похож на вас. Я вспоминаю вашу первую «Олимпию». Я пережила великий момент.
И тогда я сказал себе: Жан-Жак ты проиграл.
Подошел хозяин:
- Вы довольны, вам нравится?
Я предупредил хозяина, что Джонни любит очень тонкую пиццу.
- Все было очень вкусно, мы вернемся завтра вечером. Пойдемте танцевать.
Мы отправляемся к Меме Герани…
Меме был за стойкой бара. Он приготовил божественный стол с шампанским, свечами. Все официанты хлопотали, проверяя, нет ли в чем-нибудь недостатка. Мы пьем Dom Pérignon. Высший класс. Меме принимал Джонни как принца.
Джонни сидел с одной стороны от меня, а Сильви с другой.
- Ты позволишь мне потанцевать с Сильви? – спросил он меня.
Эдди ничего не сказал, он все понял. Когда ты увидишь непонятливого болгарина, дай мне знать…
Следует серия медленных мелодий. Звучит «Tous mes copains». Джонни принимается сжимать ее в объятьях. Как спасательный круг, чтобы не утонуть. Он обнимает ее за шею, он, который не любит танцевать, потом уводит ее в бар выпить по стаканчику. Сильви не пьет много. Сердце сжимается, я смотрю на них издалека, в этой громадной дискотеке.
- Я устал, я вернусь в отель лягу спать.
- Останься ненадолго. Само собой, я понимаю. Для тебя это не весело, - тихо говорит мне Эдди.
- Я ухожу, завтра будет легче.
Я возвращаюсь в отель к трем утра, и спрашиваю консьержа, нельзя ли вывести мою машину.
- Месье Ле Сенешаль как раз оставил мне ключи. Зачем вам понадобилась ваша машина?
- Затем, что я возвращаюсь в Париж. Мне больше нечего делать в этом турне. Скажите, сколько я вам должен за номер.
- Останьтесь, это глупо! Уедете завтра утром!
- Нет, нет, я уезжаю. Дайте мне бумагу.
Я написал два письма.
Первое: «Мой дорогой Джонни. Я возвращаюсь в Париж. Ты понимаешь, почему. Я ничего не должен тебе растолковывать, но такова жизнь. Что до моего настроения, у меня нет больше сердечной расположенности петь. Я, возможно, оставлю музыку. Жан-Жак».
И второе: «Сильви. Я был рад тебя видеть. Я надеюсь, ты будешь счастлива в этом турне. Теперь ты можешь занять мое место, я думаю, так будет лучше для вас обоих. Я уверен, что мне больше нечего делать в этой истории».
Я приближался к Парижу, глядя, как день поднимается над Монтелимаром, где я купил нуги, чтобы подкрепиться. Я должен был к одиннадцати утра быть в столице.
- Я думала, ты в турне в Марселе с Джонни. Что ты тут делаешь? - спрашивает меня мама.
- Я тебе объясню позже.
Так закончилась моя история любви с Сильви.
Через полтора года Режин открыла «New Jimmy`s» на Монпарнасе и пригласила меня на открытие.
- Я не в настроении, мне кажется, я стану актером. Я буду играть в театральной пьесе.
- Ты наводишь на нас скуку, - отвечает Режин. – Пойдем! Раймон Ле Сенешаль будет играть на рояле. Мы не можешь подвести друзей. Я больше никого не видел, я был в туннеле. Я жил с фотографией Сильви, я слушал «Tous mes copains».
В конце концов, я отзываюсь на приглашение. Я вижу Греко, Мулуджи. Я остаюсь сидеть у входа, там, где обычно сидел Шазо, который теперь был далеко. Режин подходит навестить меня:
- Здесь Джонни и Сильви. Он приглашает тебя за свой столик выпить по стаканчику.
- Нет, я не хочу туда идти.
- Перестань!
Она силой поднимает меня с диванчика и тащит меня к их столику. Джонни поднимается, обнимает меня за шею:
- Забудем все, дурачок ты этакий! Ты не должен на меня сердиться!
Сильви поднимается и обнимает меня.
- Я действительно рада снова тебя видеть. Так глупо, ведь мы были друзьями. Садись.
Мы выпили шампанского. Потом, мы вместе отправились в турне, все трое. Тогда же я написал ей «Comme un garçon» («Как мальчишка»), которая добилась заметного успеха: номер один сначала во Франции, потом в Италии и Германии. Нэнси Синатра даже записала англоязычную версию этой песни в переводе Марлен Дитрих, которая была приятельницей ее отца, Фрэнка…».
И вот, круг замкнулся…
* * *
1965-1980: после двух лет помолвки, от свадьбы до развода, пятнадцати лет любовного водоворота и разрывов. Мужчина и женщина. Потом сын. Скандальный рокер, одержимый, мучимый сомнениями, жертва прекрасной и нежной певицы с лучезарным образом. Две карьеры. Две параллельные жизни, разделенные многоточием ежегодных девятимесячных турне. Каждый сам по себе. Она мечтала об идеальной любви и совершенной семье. Рок разбил на кусочки мои порывистые попытки обрести респектабельность. Я убедился, что долго не протяну. Я страстно желал умереть до того, как состарюсь. До того, как мне исполнится тридцать. Как Джеймс Дин.
Мятежный!
Сжигая мою жизнь, я коснулся самого дна… Попытка самоубийства, наркотики, алкоголь, женщины. Это была эпоха наркотиков и рок-н-ролла. Многие от этого умерли. Другие, которых еще больше, превратились в растения, с разумом, истерзанным химией.
Я свернул не туда, куда следовало. И наоборот…
Я сбился с пути. Совсем.
Я расплатился. За все.
Я потерял свою жену и сына…
Я «встретил демона с лживо безвольными глазами, демона алчной и безжалостной страсти». И его злое лицо страшно испугало меня.
Инстинкт выживания, как всегда…
Музыка меня спасла!
1965-1980: необычайная история искупления в стиле рок-н-ролл.
Дьявол меня простит: я не жалею ни о чем. Или почти…
________ 1. Johnny Hallyday – Gilles Thibault, Phonogram/Philips, 1965. 2. Cabessou - сленговое слово, во французском что-то вроде «поганка». С португальского может переводиться как «голова» (прим. переводчика). 3. Калви – город-порт на Корсике, отделенной от Сардинии проливом Бонифацио (прим. редактора). 4. Караян, Герберт фон - (Karajan, Herbert von) (1908–1989), всемирно известный дирижер. Основу его репертуара составляли сочинения немецких романтиков, особенно Бетховена и Вагнера, и Караян славился скрупулезно точными, безукоризненными интерпретациями их произведений (прим. редактора).
Перемены?... Конечно: я совершенно сошел с ума. Я стал полоумным.
Мик Джаггер2
Мы в июле 1963 года. Анн-Маргрет, маленькая сладкая швейцарка двадцати двух лет от роду, выходит на сцену в фильме Элвиса. Она делит с Королем афишу фильма «Viva Las Vegas» («Да здравствует Лас-Вегас»). Когда она жеманно поет «My rival» («Моя соперница»), это намек не на поклонниц, а на голубую гоночную машину, за рулем которой по сценарию Лаки Джексон, он же Элвис.
Три сцены навсегда врезались в память фанов. У Расти, где слова песни попадают в самую точку:«Today, tomorrow and for ever» («Сегодня, завтра и навсегда»). В гимназии, где Элвис дает Анн-Маргарет уроки сладострастного танца, который будет стоить фильму запрета на католическом острове мальтийского архипелага Гозо… И наконец в ковбойской деревне, на окраине Лас-Вегаса, когда Анн-Маргарет вынимает из кобуры два здоровых пистолета против Магнума Элвиса 44 калибра.
Во время съемок Анн-Маргарет часто видят в салонах отеля Sahara, где Элвис снимает президентский номер. Год спустя, на съемках «Girl happy» («Счастливая девочка»), она всегда ест с Королем. Чтобы позвонить Элвису в Грэйсленд, она использует кодовое имя: «Банни».
Когда весной 1963-го американец Ноэль Ховард предложил мне сценарий «D’ou viens-tu Johnny?» («Откуда ты, Джонни?») - написанный Иваном Одуаром, (3) – я сперва колебался. Шарль Азнавур советовал мне тщательно выбирать фильмы, чтобы не повредить карьере певца. Я уже говорил, кино остается одним из самых страстных увлечений в моей жизни.
За месяц до этого я провел несколько дней в Каркассоне с Абелем Гансом. На вершину славы кинорежиссер «J’accuse» («Я обвиняю»), «La folie du docteur Tube» («Страсть доктора Тьюба»), «La Roue» («Колесо ») и «Napoleon» («Наполеон»), убеленный сединами, пришел не четырьмя путями.
- Если ты действительно хочешь заниматься кино, езжай в Нью-Йорк и запишись на курсы Actor’s Studio.
Время поджимало. Сценарий Одуара был написан под меня, в стиле фильмов Пресли: прекрасные пейзажи, экшн, приключения и песни. В общем, я принял предложение Ноэля Ховарда.
Пятнадцатого июня 1963 года я отмечаю двадцатый день рождения в Мас Кашарель, в нескольких километрах от Сен-Мари-де-ля-Мер. Сильви Вартан тоже здесь. Мы помолвлены, но пока неофициально. Мы с Сильви пригласили нескольких друзей: Жана-Жака Дебу – который только что написал музыку для фильма «Pour moi la vie va commencer» («Для меня жизнь только начинается») и играет там небольшую роль, - Фернан Сарду с сыном, юным Мишелем; Пьер Бару, Клод Лелуш и Ришар Боринжер. Кроме Фернана Сарду, который уже стал признанной звездой, все эти дебютанты станут знаменитыми.
Для съемок фильма Одуара мне нужно научиться ездить верхом. Я только что купил дом в Гросрувре, неподалеку от Шарля Азнавура. Шарль и Эдди Константин – который подключил Phillips – помогут мне совершенствоваться. Но только с пастухами Камарга у меня неплохо получится. Я нравлюсь пастухам. Я уже долго ношу их знаменитые полосатые штаны, немного вытянутые на коленях, отставшие от моды.
Для акробатических трюков Ноэль Ховард нашел каскадеров, но чтобы попробовать свои силы, я решаю сделать все сам… Я должен скакать галопом и на полной скорости спрыгнуть с лошади и приземлиться на столе. Лошадь несет в сторону. Я просчитался. После полета на десять метров я врезаюсь в живую изгородь. Заноза в заднице, поврежденные мышцы, помятые бока… Противостолбнячный укол. Отмена концерта в Авиньоне. Съемки остановлены на пять дней. Исторический момент все-таки…
Двадцать первого июня мы с Сильви поднимаемся на борт самолета, специально арендованного Даниэлем Филипаччи. Этим вечером, чтобы отметить свой первый день рождения, «Salut les copains» организует на Площади Наций бесплатный концерт. Невозможно отказать. С середины дня площадь заполнена народом. Полицейское управление рассчитывает на пять тысяч человек. Их больше ста пятидесяти тысяч. Невозможно пробраться. Мы приезжаем на полицейской машине. Молодежь продолжает стекаться. Они цепляются за фонари, за деревья. Они забираются на крыши зданий и полицейских машин.
В программе – «Les Gam’s», Даниэль Жерар, Франк Аламо, Ришар Антони, «Les Chaussetes noires», «Les Chats sauvages», Сильви Вартан и я.
Ночь Наций…
Прелюдия к большим роковым сборищам конца шестидесятых и семидесятых. Большие деревянные подмостки теряются в толпе. Мне запрещено там появляться. Слишком опасно. Вот почему я это делаю. Атмосфера неописуемая. Меня тянут за ноги. Я прыгаю. Уворачиваюсь от протянутых рук. Человеческое море, танцующее и дрожащее. Заграждения повалены быстро. Шоу сорвано. И впервые – не из-за меня. Певец Мустик, объявленный в программе, не явился. На сцену выходит кучка девчонок. Гигантский пьедестал почета на авеню Трон взят штурмом. Мы окружены, но счастливы.
На следующий день в прессе в пух и прах разнесли всех: артистов, организаторов, публику.
Даниэль Филипаччи с полным спокойствием утверждает: «Ни одна политическая или религиозная организация никогда не могла собрать во Франции такую армию молодежи до двадцати лет».
Вся мировая пресса пишет об этом невероятной Ночи Наций.
Филипп Бувар теперь будет приводить этот пример в ответ на легендарный подстрекательский и идиотский вопрос: «Какая разница между твистом и выступлениями Гитлера в Рейхстаге?».
Paris-Presse поет свой припев: «500 хулиганов терроризируют 150 000 зрителей, привлеченных кумирами молодежи!»
France-Soir не согласен с цифрами: «1 000 хулиганов и 149 000 приятелей аплодируют Джонни Халлидэю, Сильви Вартан и Ришару Антони».
Эдгар Моран в Le Monde, заголовок: «Время йе-йе» (4). Это выражение сохранится.
В ту ночь молодежь действительно разбила свои цепи.
* * *
Я уезжаю в Камарг с Сильви. Мы больше не хотим расставаться. Я знал ее долгие годы. Я ухаживал за ней месяцами. Я поддерживал ее, когда она выступала в «Олимпии» после Beatles. Теперь она свободна и я не хочу упустить свой шанс.
Сильви, я начал драться из-за нее. На концертах, когда некоторые зрители бросали ей вещи на сцену. В ресторанах, когда нас оскорбляли. Однажды вечером в клубе один тип обзывает нас последними словами. Я не двигаюсь. Он встает и предлагает выйти, поговорить «по-мужски». Я принимаю вызов… Через пять минут окровавленный тип получает медицинскую справку с освобождением от работы на две недели, а меня забирают в полицию.
Из-за Сильви я часто оказывался в суде. Я не выносил, когда ее оскорбляли или относились неуважительно. Наши дружеские отношения длились месяцы, прежде чем перерасти в нечто большее. До того дня, когда я понял, что люблю ее, как не любил еще ни одну женщину. Притом, что между нами ничего не было. Ее отсутствие было невыносимым.
Однажды я попросил Жана-Жака Дебу – который тоже был влюблен в нее – уступить ей свое место в моем турне. Жан-Жак тут же понял ситуацию, и ему потребовалось несколько месяцев, чтобы снова доверять мне.
С Сильви я открыл для себя клан Вартанов. Ее брат Эдди позже будет работать со мной и напишет львиную долю музыки для альбома «Johnny chante Hallyday».Но душа семьи – это Нене, мама Сильви, которая готовит для меня восхитительную мусаку (5). С годами Вартаны станут моей второй семьей. В профессиональном смысле Ли и Джонни Старк позже станут жертвами моей новой жизни.
On the road again… Снова в путь…
Четырнадцатого июля в Трувиле я исполняю Марсельезу на национальном празднике. Задолго до знаменитой Марсельезы Гейнсбура, моя спровоцирует похожий скандал. Бывшие военные, в свою очередь, сделают меня своей мишенью.
Я исполнил свою мечту бедного мальчугана. Годами в Италии я пускал слюни при виде миллионеров на Феррари. Теперь я сам – водитель этого кроваво-красного болида. Ночью между двумя городами я сам себя пугаю. Сильви тоже в турне, но не со мной. Чтобы приехать к ней на денек, или хотя бы на несколько часов, я прошу Жана де Грибальди прилететь за мной на своем самолете, «Пипере».
Это турне стоит мне много… машин. По дороге из Модена я разбиваю Феррари, снова чудом избежав смерти. Приехав в Биарриц я покупаю последнюю модель Фиата, купе 2300. Неделю спустя мой секретарь, Жан-Пьер Пьер-Блош врезается в машину, в Ла Боле. Я заканчиваю поездку на машине, взятой напрокат.
В сентябре я везу Сильви в отпуск в Акапулько. Через месяц мы объявляем о помолвке на радио Europe 1.
Улица Франсуа Первого. Четверг, пятнадцатое октября 1963 года, в прямом эфире в 13-часовом выпуске. Журналист Жак Паоли открывает огонь:
- Если говорить о вас, лучше называть вас «приятели Сильви и Джонни» или как-нибудь по-другому?
- Пока что мы были приятелями… Теперь можно сказать, что мы почти помолвлены.
- Вот это новость! Вы никогда в этом не признавались по-настоящему.
- То есть нам никогда не давали на это времени.
- Сильви, берете ли вы Джонни в женихи?
- Да!
- Джонни, берете ли вы Сильви в невесты?
- Конечно!
- Дело решенное. И это не выдумка журналистов.
Журналисты, однако, не ждали этого дня, чтобы написать о помолвке, даже если по «дипломатическим» причинам некоторые газеты выражали сомнение.
«Газеты и некоторые их друзья говорили: «Они поженятся». На этот раз два кумира сделали несчастными столько людей, сколько у них было фанатов. Но наш репортер, который следит за их жизнью в турне, уверяет всех мальчишек и девчонок: они просто друзья…».
Эта статья опубликована в Paris Match в марте 1963-го, с фотографией, где мы с Сильви катаемся верхом в Камарге. Выдумки стоят обсуждения: «Они зовут друг друга Нунурс (плюшевый мишка) и Пуф-Пуф. Это двое детей, которых все забавляет. Нунурс ездит верхом уже два года; для Пуф-Пуф это был первый раз, она упала через два шага, порвав штаны, купленные за 90 франков в Париже…»
Ну да, как раз пора было объявить о помолвке…
И адский ритм продолжается…
Я записываю диск за диском: «Da Dou Ron Ron», «Tes Tendres années» («Твои нежные годы»)... Уже несколько месяцев как Винс Тейлор исчез с афиш, что позволяет мне перетащить к себе знаменитого Бобби Кларка. Бобби согласен, но только с одним условием:
- Я подписываю контракт, но ты нанимаешь моего басиста.
Без проблем!
Возвращение в Соединенные Штаты, чтобы сделать аранжировки и рекламу.
Двадцать второго ноября 1963 года я работаю с оркестром Джерри Кеннеди, в Нэшвилле – Том Берлингтон, Бадди Харман, Рэй Стивенс и Бутс Рэндольф – когда новое потрясение прерывает сессию: президент Джон Фитцжеральд Кеннеди только что убит в Далласе. Никто не хочет в это верить. До первых кадров убийства в новостях.
Я решаю остаться в Штатах. Ли только что присоединился ко мне. В Нью-Йорке мы шляемся по барам на Гринвич Виллэдж в поисках новых талантов. Мне нужны настоящие рок-н-ролльные музыканты.
Я чувствую себя плохо в своей шкуре. У меня неприятное ощущение, что я становлюсь эстрадным певцом. Я изменил стиль, чтобы удержаться, чтобы приручить, положить в карман широкую публику. Чтобы сгладить слишком неровный образ. Теперь пришло время вернуться к моим истинным корням, к року без уступок. Через несколько месяцев я уйду в армию, и я не хочу остаться в образе Джонни-бесцветного.
Однажды вечером в Гринвич Виллэдж, в Trudi Hiller Club я впадаю в экстаз при виде блистательного гитариста. Его зовут Джои Греко. Я слушаю его в течение трех часов. Ли разделяет мой энтузиазм. Тогда Джои советует нам послушать его басиста, Ральфа Ди Пьетро. Такой же блистательный. Мы болтаем в баре до шести часов утра и подписываем два контракта на шесть месяцев. Продлеваемых. Я убежден, что эти двое в компании с Бобби Кларком помогут мне осуществить серьезные планы.
Это будет началом «Joey and the Showmen»…
Еще в Нью-Йорке я услышал диск Жана и Дина, «Surf City». «Beach Boys» продолжают бить в яблочко. На Гавайях и в Калифорнии серфинг становится больше чем модой. Это искусство жить. Я тоже хочу заняться серфингом. Но после месяцев попыток и проб мы отказались от этой идеи. Франция не была пока готова для серфинга. За исключением Биаррица, где процесс уже пошел.
* * *
«Он пока не отвечает. Он не хочет отвечать или не понимает, что я имею в виду? Он не может понять».
В феврале шестьдесят четвертого журнал Adam попросил Маргерит Дюра, видную интеллектуалку, взять у меня интервью. Недопонимание. Она думает, что я не понимаю ее вопросов, тогда как мне просто нечего ей сказать. Ни один рокер того времени не нашел бы что сказать этой даме.
В том же месяце в Les lettres françaises Эльза Триоле, спутница Луи Арагона, встает на мою защиту:
«За что все злятся на этого блестящего юношу, само здоровье, веселость, юность? За его талант и преданность профессии? За толпы, которые неотступно следуют за ним? За деньги, которые он зарабатывает? Это такая же ненависть, как та, что испытывали к Брижитт Бардо. И когда их сбрасывают с вершины, я чувствую в себе гнев, который овладевал мной в то время, когда пытались сразить Маяковского и других поэтов… Я поклонница Джонни Халлидэя!»
В шестьдесят четвертом интеллектуалы уже грызутся из-за меня! Позже Маргерит Дюра, опять она, еще напишет:
«Видеть его походку в большом пустом зале, это я понимаю: походка человека, упустившего свой шанс. Когда идет Джонни Халлидэй, это похоже на первые шаги ребенка».
Интеллектуалы и я. Нелепая история, которая повторяется из года в год. На самом деле, придется подождать 1985 года, фильма с Годаром, сотрудничества с Мишелем Берже и моего любовного романа с Натали Бай, чтобы меня признали не таким пустым. Но я никогда не менялся. У меня никогда не было интеллектуальных претензий. Моя жизнь, я выбрал ее уже давно. Она проходит на сцене. Со старыми добрыми джазовыми риффами!
Чего все эти люди ждут от меня? Речей? Философских высказываний? Диссертации о копуляции двурогих носорогов?
Я всего лишь рокер. Просто рокер!
Незадолго до моей второй «Олимпии» я был свидетелем отвратительной сцены, которая положила конец дружбе. Я искал, но безуспешно, «concha», индейский ремень, украшенный серебряными пряжками и бирюзой. Один из моих приятелей нашел выход: - У братьев «Piranas» есть concha на продажу. Пойдем к ним…
Мы приходим к «Piranas». Ремень замечательный. Я надеваю его и иду в ванную посмотреть на себя. В ванной я вижу голого парня, связанного, с кляпом во рту. Я вынимаю кляп…
- Джонни, вытащи меня, эти парни сумасшедшие. Я уже четыре дня здесь, без воды и еды…
Один из «Piranas» входит в ванную и бьет беднягу.
- Заткнись. Тебя отпустят, когда ты отдашь 50 000 франков, которые ты нам должен!
И повернувшись ко мне, добавляет:
- К тому же, неплохо побаловались с его женой!
Я оставил concha. Я отдал 50 000 франков «Piranas» и забрал у них парня. Что до «приятеля», теперь я знал, чего он стоит…
Мой поворот к резкой и чистой музыке был принят неоднозначно. Снова мои друзья-критики кроят мне красивые костюмы. В L’Aurore Андре Рансан пишет: «Кумир молодежи №1 сбавит скорость? Это возвращение в «Олимпию» должно было быть сенсационным, но было просто милым и семейным!» В L’Humanité Гэй Сильва продолжает мягко повторять: «Он одержал лишь короткую победу по очкам вместо того, чтобы отправить в ожидаемый нокаут!»
Тот же колокольный звон со стороны Paris-Presse: «Занавес может упасть, и от Джонни Халлидэя останется лишь тишина. Тишина, которая в данном случае не является для меня мерой красоты…».
Эта тишина, я нарушаю ее альбомом «Johnny reviens» («Джонни возвращается») с подзаголовком: «Самый убойный рок», пластинка, которую мне еще удается послушать – редчайший случай, когда речь идет о моих дисках – с полным удовольствием. Рок всегда был большим делом в моей жизни, и этот диск я хотел оставить вроде завещания перед месяцами изоляции.
Johnny reviens. Забавное название, учитывая, что я ухожу в армию!
* * *
Февраль шестьдесят четвертого, «Олимпия». Еще раз я выбрал риск. На пике моды «йе-йе» я выбираю противоположный путь: рок-н-ролл!
В моем окружении меня предупреждают об опасности. Мне указывают на пример Элвиса, который по возвращении из армии стал скорее шансонье, чем рокером.
Let’s rock!
«Joey and the Showmen»! Наверное, лучшая рок-группа за всю мою жизнь… Джои Греко, Ральф Ди Пьетро, Клод Джауи, Бобби Кларк, Марк Хемлер, Жан Тозан и трубач Иван Жульен подарят мне музыкальные моменты чистого счастья.
И риск оправдан… Мы зажигаем в «Олимпии» шесть незабываемых недель. В последний вечер я меняю смокинг на линялый костюм Levi’s – такой же, как носил Элвис в «Loving you» – и прощаюсь с фанами перед уходом в армию. «Excuse-moi partenaire» («Прости, друг»), «Shout» («Крик»), «Rien que huit jours» («Только восемь дней»), «Oh, Carolе!» («О, Кароль»), «Miss Molly» («Мисс Молли»), «I got a woman» («У меня есть женщина») - ясное послание: рокер не умер!
Музыка меняется. Совершенно меняется. Я люблю женщину и должен отдалиться от нее. Назавтра меня ждут в Германии, в Оффенбурге, в 43-й части, чтобы отслужить в армии. Обязательная встреча…
* * *
Ему пятнадцать или шестнадцать лет. Он этого хочет. Он хочет стать журналистом. Он хочет создавать сенсации. Он тоже родился почти на улице. Когда он узнает, что я буду проходить призывную комиссию в форте Вэнсанн, он пытается взломать дверь. С его очень длинными волосами и странным видом рокера его тут же останавливают. Охранник спрашивает его:
- Что ты тут сейчас делал?
- Фотографии Джонни Халлидэя!
- Не в таком виде! Если ты побреешь башку и оденешь форму, тогда я закрою глаза…
Сидя за своей маленькой школьной партой, я пишу сочинение или диктант, уже не помню, когда слышу стук в стекло над головой. Я поднимаю голову и вижу молодого парня, который делает мне знаки.
Все ржут. Надзиратели тоже. Его заставляют спуститься с его насеста. Он начинает трепаться.
На следующее утро France-Soir публикует на первой полосе фото будущего солдата Сме, пишущего диктант как мальчишка. Марку Франселе удался его ход, тогда как все папарацци Гексагона (6) сидели под безнадежно закрытой дверью.
У Франселе были и другие трюки, в одиночку или в компании с несравненным Жераром Жери, фотографом Paris-Match того времени.
В апреле 1963 года именно Марк организовал в Сен-Тропе нашу встречу с Брижитт Бардо, на вершине ее красоты и славы. Мы обедаем в Madrague. В кафе с несколькими друзьями мы играем «солянку» на гитаре. В купальнике и парео Брижитт поет, танцует. Праздник продолжается… Через несколько дней газеты публикуют довольно нежные фото «рокера и Б.Б.», с довольно двусмысленными комментариями. Но, несмотря на все что было сказано и написано, у меня никогда не было «любовной интриги» с Брижитт.
В конце того же года, где-то на Рождество, снова Марк приглашает на ужин ко мне в Гросрувр одного из внуков легендарного президента Республики. После вечера с серьезной пьянкой я играю на пианино, а переодетый парень показывает нам пародию – и посмел же! – на свою неприступную бабушку…
Марк Франселе… «Марк-угроза», который, во время памятного чемпионата по бильярду – который длился несколько часов – почти заставил меня забыть о концерте. Я еще помню завывания Жиля Паке. Но я выиграл. Как выигрывал все наши гонки на Феррари. Привычка удирать от папарацци.
Но вернемся в армию…
* * *
«Может быть я не лучший солдат. Если принять на веру традиционную армейскую максиму: хороший солдат должен быть наказан хотя бы раз! Однако до настоящего момента я не получил ни одного повода, как тут говорят. Это значит, что я не подвергался никакому наказанию. В конце этого первого периода, который здесь называют призывниками, жизнь изменилась: произошло привыкание к среде. Я похудел на четыре килограмма, но обрел определенное внутреннее спокойствие, душевное равновесие, которое все всегда подрывает в начале нового режима жизни. В настоящее время я всерьез переосмысливаю музыку, песни и лучше использую свободное время. Часто вечером у меня есть время для отдыха, что позволяет мне прогуляться по этой красивой местности в Форе-Нуар. И потом, мне повезло служить в современной части, поэтому у нас много залов для развлечений, диско-клуб. Благодаря двенадцатиструнной гитаре, которую я привез с собой, я могу сочинять новые мелодии, и «вылизывать» их, прорабатывая на магнитофоне. У меня есть несколько мыслей насчет стиля, в котором я чувствую необходимость на будущее, и все мое время здесь, чтобы этот проект вызрел, тем более что я решил не спрашивать милостивого разрешения, чтобы устраивать свои спектакли. Я чувствую себя в одной лодке с моими товарищами, и, поскольку служба означает паузу в их профессии, для меня нет причин не попытаться добиться особых привилегий как певцу».
Это письмо, подписанное: «Джонни», появилось в Salut les copains в апреле шестьдесят четвертого. Журналист S.L.C., который написал его, делал ставку не на скрипки и хор девственниц. Образцовый солдат, ладно, но реальность была несколько другой…
Пятнадцатого января 1964 года раздался звонок в дверь, где я жил в Нейи. Это был почтальон. С замечательной новостью: гражданин Жан-Филипп Леон Сме только что получил повестку в армию. Служба, честно говоря, я не имел желания туда идти. Но, тем не менее… Я мог бы избежать ее, если бы в восемнадцать лет выбрал бельгийскую национальность, национальность моего отца. Только я предпочел быть французом и жить как Элвис, Эдди Митчелл и сотни тысяч мальчишек моего возраста. Я особенно не хотел, чтобы про меня могли сказать: «Халлидэй тряпка, слабак, он боится, что в армии его отымеют».
На самом деле, я немного беспокоился, потому что за несколько месяцев до этого, во время очередного скандала в отеле, я отлупил одного важного офицера. Надо сказать, он оскорбил меня и сбил с ног. Его последняя фраза? «Юноша, мы увидимся во время вашей военной службы. В армии мы ломаем таких хулиганов как Вы!»
Но Джонни Старк придумал очередную уловку. Уважаемый как глава предприятия – рок-н-ролл – я также пользовался четырехмесячной отсрочкой и правом подписывать контракты.
День J, час H. Мой парикмахер пришел, чтобы коротко подстричь меня. Сидя на диване, мои приятели тоже были не в самом радужном настроении. Карлос, Жан-Пьер и Клод Пьер-Блош безуспешно пытались шутить. Я несчастен и ревную. С ума схожу от ревности…
Сильви Вартан будет сниматься в «Patate», с Жаном Маре и кучей других актеров, я не могу перестать думать о худшем… Ревнивый как тигр.
Я попрощался с приятелями. Сел в черную машину без номеров…
Два дня местечко Оффенбург охвачено возбуждением. Десятки журналистов и фотографов – переодетых в пожарников, полицейских, священников и даже военных – прячутся возле казармы, не говоря о фанатах. Чтобы избежать бунта, «они» решили, что я приеду в Оффенбург ночью, в сорок третий полк бронетанковой морской пехоты, под командованием полковника Рево д’Алона. Также чтобы избежать проблем, «они» постановили, что я проведу первую ночь в больничной палате, предназначенной для бойцов, которых выписывали на следующий день.
Сюрприз… Моя постель осталась в чемодане, а полотенца пошли на чистку обуви. Ну да, на чистку обуви… Храбрые бойцы решили, что ночной посетитель был добровольцем, так что они о нем позаботились. На следующий день, на рассвете, дикий смех в палате. Один тип медленно поднимается, пялится на меня и говорит приятелям:
- Черт, это же Джонни Халлидэй!
Образцовый солдат, ладно, но… любимчик офицерских жен: это жена полковника тайком пришивает мне пуговицы на форму. Они так хорошо пришиты, что во время осмотра адъютант Жан Колле – которого мы прозвали «таскай за шиворот» - отрезает пуговицы острием кортика.
- Солдат Сме, раз уж вы такой одаренный, вы заново их пришьете. У меня на глазах. Сейчас. Выполнять!
Мордобой. Восемь дней нарядов вне очереди, картошка, сортиры, ночной караул, чистка ботинок до блеска…
Образцовый солдат, ладно, но… если одиннадцатого июня 1993 года вы смотрели «Ночь Халлидэя» на Canal+, вы, конечно, помните солдата Сме, утопившего штурмовой танк в пруду, орудие, застрявшее в грязи. Самое смешное, что этот фильм был снят для пропаганды французской армии, вроде: «Вы, молодые антимилитаристы, смотрите! Джонни Халлидэй, хулиган, который зажег самое яркое пламя рока, не уклоняется от службы! Он служит, он изменился. Он хороший солдат. Так будьте такими, как он!»
Очень быстро адъютант Жан Колле стал другом. После первого года подготовки я снял студию в гостинице Durbach, в нескольких километрах от Оффенбурга. Пристанище, чтобы принимать там друзей и особенно Сильви. Хозяин – особый тип маньяка, одержимого эскалопами. В центре Форе-Нуар, в бывшем герцогстве де Бад, хозяин каждый день, утром и вечером, предлагает нам эскалопы. Миланские эскалопы, эскалопы в сметане, эскалопы в сухарях… Так что Жиль Паке прозвал его «Герр Эскалоп».
Эта гостиница, выкрашенная в белый, с желтыми и красными ставнями, быстро стала нашим жилищем. Каждые выходные Сильви высаживалась в Германии в сопровождении орды «наркоманов»: Карлоса, Длинного Криса, Жиля Паке, Ларри Греко, Юбера, братьев Пьер-Блош, и музыкантов. Я помню сказочные вечера, когда адъютант Жан Колле пел гимн морской пехоты – «Когда Иисус Христос создал колониальные войска, он повелел, чтобы там служили крепкие парни, крепкие парни…» - перед музыкантами, обкурившимися косяками длиной с предплечье.
Вся эта честная компания устраивала конкурсы выпивки. Однажды утром «таскай за шиворот» даже забыл сделать перекличку. Великолепный адъютант Колле, который шел ради меня на любой риск. Мы также прозвали этого старика из Индокитая «Кёрк Дуглас», из-за ямочки, оставленной раной. Этот парень, никогда его не забуду. Его дочь была подружкой невесты, когда я женился на Сильви Вартан. А Жан был неожиданным гостем в выпуске Жана-Пьера Фуко в 1993г.
И я стал первоклассным солдатом! Первоклассным образцовым солдатом, ладно, но… чтобы перейти границу по мосту Кехл и отправиться в Страсбург, я нашел способ: одеться солдатом по пояс и рокером – линялые джинсы и вестерновые ботинки – внизу. Однажды вечером особенно придирчивый таможенник заставил меня выйти из машины. Я вывернулся, предложив ему свои красные ботинки и автограф.
На самом деле, армия пользовалась мной так же, как я пользовался ей. Министр дал мне разрешение репетировать, записывать диски и давать концерты на общественных началах. Я, со своей стороны, играл в эту игру, позируя в форме для Salut les copains, Paris-Match или на обложках дисков. Мы даже устроили телешоу в казарме на новогодние праздники шестьдесят четвертого.
Первоклассный образцовый солдат, ладно, но…
Мы репетируем в танцевальном зале по соседству с кухней Герра Эскалопа. «Joey and the Showmen» распались, я привел английских музыкантов, а также Жана Тозана и Раймона Донне. Любительская работа, которая принесет плоды: летом 1964 года песня «Les guitares jouent» («Гитары играют») поднимется на третью позицию в хит-параде, следом за «A present tu peux t’en aller» («Теперь можешь убираться») Ришара Антони и «La plus belle pour aller danser» («Самая красивая для танцев») моей невесты Сильви Вартан. Это название имеет историю. В самом начале моей связи с Сильви это у меня возникла идея попросить Жоржа Гарварянца и Шарля Азнавура написать ей песню на заказ. Что-то феноменальное, что могло ее впечатлить: хит в начале карьеры. За одну ночь Гарварянц и Азнавур сочинили эту песенку, настоящую стартовую площадку для поколения нежного и жадного до флирта. Сколько пар образовалось под мелодию «La plus belle pour aller danser»?
Осенью, в октябре шестьдесят четвертого я записываю версию «House of the rising sun» («Дом восходящего солнца») моего приятеля Эрика Бардона и его «Animals». «Le Pénitencier» («Тюрьма») – необычная интерпретация Юга Офрэ, который первым во Франции почувствовал силу и дьявольский талант Боба Дилана. Le Pénitencier: это название соответствовало моему настроению в тот момент, которое я мог бы назвать «солдатский блюз». Я ушел в армию во цвете славы. Та, которую я люблю и на которой хочу жениться, далеко от меня. Новая английская волна - «Beatles», «Rolling Stones», «Animals» - бушует в мире. А я строю из себя клоуна в синтетической униформе, подогнанной по размеру…
Первоклассный образцовый солдат, ладно, но… полковник попросил меня припарковать мой новый Porsche подальше от его старого Peugeot. В день, когда я приехал в казарму на своей новой игрушке, super Harley-Davidson Electra-Glide, аплодировал весь гарнизон. Надо сказать, эта машина была божественна: я добавил к нему ковбойские сумки, а переключатель скоростей был расположен вдоль, чтобы играть с ним.
В Оффенбурге у меня никогда не было проблем в отношениях ни с солдатами, ни с офицерами. Все пользовались моим распределением. Чтобы выручить друзей, я ходил в ночной караул чаще, чем должен был. Я даже брал солдат с собой в увольнение в Париж, чтобы открыть для них вселенную рока и костяк банды бобров.
Первоклассный образцовый солдат, ладно, но… прямо перед повышением в сержанты мое прошлое снова догоняет меня.
* * *
Однажды ко мне заходит офицер:
- Солдат Сме, ваш отец ждет вас возле главного входа!
Мой отец? Что это за ерунда? Я не знаю своего отца. Я никогда его не видел. Все, что я о нем знаю – то, что он отказался от меня, когда мне было восемь месяцев.
Я отказываюсь идти.
- Солдат Сме, это приказ!
Я иду. Пересекаю двор. Дневальный открывает дверь… Я вижу здорового небритого типа, одетого в длинное пальто. У него усталый вид. Мы смотрим друг на друга. Он держит под рукой пакет. Протягивая его мне, он снимает бумагу и вытаскивает плюшевого мишку. Он пожимает мне руку, говоря: «Мой сын!»
Внезапно пять или шесть фотографов, которые прятались, выходят из-за машины и снимают нас без перерыва.
После двадцати одного года отсутствия Леон Сме, мой отец, продал за пять тысяч франков Ici Paris встречу после долгой разлуки с сыном, ставшим звездой.
Без слов я поворачиваюсь на каблуках.
Всю свою жизнь я мечтал обрести отца. Теперь мне из-за него стыдно!
_______ 1 Фильм Ноэля Ховарда, 1963г. 2 STP «Через Америку с Роллинг Стоунз», Гринфилд, Les Humanoides associès. 3 Который станет журналистом в «Canard enchaîne». 4 Йе-йе – стиль музыки, популярный среди молодежи в 1960 гг. Видимо, название как раз и было дано Мораном (прим. переводчика). 5. Мусака - традиционное блюдо из баклажанов на Балканах и Ближнем Востоке (прим. редактора). 6. Hexagon – Франция в ее европейских пределах. Кроме Гексагона, есть также территории Outre-mèr – Французская Гвиана, остров Реюньон и др. (прим. переводчика).
---------------------------------------- КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ
Предложите ему зал или подмостки, акул, знающих все рифы, людскую толчею для мизансцены и бэк-вокалисток в юбчонках. Дайте ему несколько настоящих мужских песен - человеческих историй, с алкоголем, табачным дымом и разбитыми сердцами. Остальное он добавит сам: пот, обнаженную душу и энергию.
Жак Колен2
- Джонни, прекрати играть!
Но Старк уже ничего не слышит. Он в другом месте. На другой планете. Он уже несколько часов играет в вычурном зале «Тропиканы». Tropicana, один из мифических и исторических отелей Лас-Вегаса, один из первых, расположен на въезде в город, в начале улицы Стрип – череды всех миражей и иллюзий (3).
- Джонни, черт, прекрати играть! – повторяет Ли.
Старк играет по-крупному. И когда он в выигрыше, он собирает богатый урожай. Вначале, сопровождаемый безумной удачей, он собирал целые горы жетонов. Я помню, как всего за месяц он поимел восемь тысяч долларов. Четыре миллиона старыми. Богатство в шестьдесят втором…
Еще одна неудача…
В пух и прах!
- Ли, дай мне свои дорожные чеки, - требует Старк.
- Ты чокнутый! Дорожные чеки – это все, что у нас осталось. И мы еще должны задержаться на два дня в Нью-Йорке, прежде чем вернемся в Париж…
- Не волнуйся, - возражает Старк. – Если я проиграю все деньги, я всегда могу отыграться засчет наших билетов на самолет и на корабль. Я знаю одного букмекера, котрый может обменять их на бабки.
Я офигеваю…
В то время, в шестьдесят втором, Вегас – не более чем захолустье, затерянное в песках, одна длинная улица, придавленная солнцем, без светофоров, с обеих сторон огороженная зданиями казино. Пуритане называли его «городом греха», промоутеры спектаклей – «Голливудом в пустыне», а заядлые игроки – «этапом последнего шанса». Лин Рено еще не имела успеха в Dune’s. Caesar’s Palace еще не существовало. Говард Хьюз появится во всемирной столице игорного бизнеса лишь четыре года спустя. Короче говоря, этот «город денег», стоивший жизни своему основателю, бандиту и мафиози Бенджамену «Багси» Зигелю, на тот момент был распоследней дырой.
Старк хотел, чтобы я встретился с Сэмми Дэвисом-младшим – оправдание для игры? – и жетон за жетоном, мы оказались в ловушке в «Тропикане». Словно мыши в мышеловке!
- Черт, Джонни! Валим отсюда, у тебя осталась только сотня долларов. Это самоубийство… - Ли начинает закипать.
- Я отыграюсь. Я сорву банк.
И действительно, через полчаса удача поворачивается лицом. Старк начинает отыгрываться. Еще час, и он возвращает весь проигрыш. Перед ним на зеленом сукне снова растет горка жетонов.
- Ты видел, малыш, видел? Я сорву банк! – кричит мне мой импресарио.
Джонни-сорви-банк!
Ли продолжает ныть, но уже с другим прицелом:
- Джонни, пойдем отсюда. Мы на самолет опоздаем!
- Да плевал я на твой самолет, ты что, не видишь, что я в выигрыше?
В аэропорт МакКарран мы примчались в тот момент, когда техники уже убирали трап. Нас спасло чудо. Радостный, сияющий Джонни Старк считал зеленые купюры.
Америка!
Руководство Phillips свои обязательства выполнило. В феврале 1962-го я со своими спутниками приехал в Нэшвилл. Мы элегантны как мафиози: серые фланелевые костюмы, галстуки, саржевые пальто. Эту униформу я несколько часов спустя, сменю на другой костюм, джинсовый: куртку и джинсы Levi’s 501. Наконец я ступил на землю, о которой мечтал! Я попал в страну моих героев: Дина, Пресли, Брандо, Кохрана, Винсента. Я широко открываю глаза. Я распахиваю их до размеров блюдец. Это «моя Америка» (4)!
Америка, где я едва не лишился жизни… Когда меня начали узнавать во Франции, я ловил кайф от двух вещей – когда меня сопровождал эскорт мотоциклистов и машина с маячком, и когда из-за меня задерживали вылет самолета. Я обожал это. Сидя в тачке с рычащими сиренами, я воображал себя важной шишкой и приветствовал зевак взмахом руки, как это делают политики. Детская шалость, которой я пользовался, прежде всего, чтобы производить впечатление на девушек. А что касается самолетов… Каким еще способом в девятнадцать лет проверить уровень своей популярности? «Рейс Эйр Франс 314 до Лондона задерживается по причине забитости воздушного пространства». Дипломатический оборот, означающий: «Простите, ребята, Джонни Халлидэй тут выпендривается, и вам придется подождать еще десять минут».
Я хотел устроить этот номер в Штатах. Не прошло. Меня там никто не знал, поэтому самолет взлетел без нас… и разбился в конце полосы. Мое эго спасло мне жизнь. В Нэшвилл мы прилетели следующим рейсом.
Там в аэропорту меня ждут несколько десятков молодых людей, держа в руках таблички с моим именем. Красивый жест от компании Mercury, филиала Phillips – меня никто здесь не знает, но прием мне обеспечили.
Я уже записывался на французских и английских студиях, но, увидев студии в Нэшвилле, устроенные по десять штук в ряд, я понимаю, что наступил решающий этап. Шелби Синглтон, некогда работавший в Sun, и руководивший записями Пресли, берет на себя «французиков». Он зарезервировал для нас студии Bradley. Я с удовольствием констатирую, что Phillips держит слово: они просят Mercury собрать дюжину самых великих американских рок-композиций, и это сделано! Оркестр под управлением Джерри Кеннеди состоял из Гредди Мартина, Гарольда Брэдли, Боба Мура, Бадди Хармана, Рэя Стивенса, Чарли МакКоя – гениально владеющего губной гармоникой и столь милого сердцу Шмолла, я не устану это повторять – и Бутса Рэндольфа. В качестве бэк-вокалистов - Milestones Singers и Jordanaires, певшие с самим Королем: Гордон Шток, Нейл Мэтьюс, Хойт Хокинс и Хью Жарретс.
Вся эта прекрасная компания собралась для того, чтобы сделать то, что должно стать моим первым англоязычным альбомом: «Johnny Hallyday sings America’s rockin’ hits». Концентрация чистого рока: «Maibellene» Чака Берри, «I got a woman» Рэя Чарльза, «Be bop a Lula» Джина Винсента.
Я учил, вернее, повторял слова утром – работал над своим акцентом с ассистенткой, - и записывался после обеда. В течение трех дней я также учился работать в спешке. В условиях «дедлайна». Эта работа на лезвии бритвы, в лихорадочном возбуждении стала моей фирменной чертой на следующие тридцать лет.
На студиях Bradley меня познакомили с Рэем Чарльзом, Бруком Бентоном, Квинси Джонсом. Есть контакт! Неважно, что я новичок в этом деле, меня никто не третировал. Эти гиганты наделены доброжелательностью и невероятным запасом сил. Я усвоил урок: смирение и простота.
Именно на студиях Bradley я попробовал марихуану, эту ямайскую траву, которая конкретно сносит голову.
Двадцатого февраля я видел по телевизору астронавта Джона Гленна, пилота корабля Friend-Ship 7, выведенного на околоземную орбиту. Ему для кайфа косячок был не нужен!
В Нью-Йорке, в Гарлеме я знакомлюсь с боксером Рэем Шуга Робинсоном в ресторане, носящем его имя – «Ray Sugar Interpress». Чемпион предлагает нам места на завтрашнем состязании в Мэдисон Сквер Гарден, против бывшего морского пехотинца. Опираясь ладонями на ринг и сунув лицо между канатами, я не пропустил ни секундочки этого матча. На протяжении пяти раундов под свист и крики публики я любовался тридцатилетним атлетом, чей динамизм, а также пресс и ноги напоминали мне о былых годах славы Шуга Рэя. Но «champ’» уже не так шустр, как в молодости. Прижатый к канатам, он получает ошеломительный удар с левой, серию «раз-два» и склоняется перед более здоровым физически противником, который моложе него на семь лет.
За кулисами, с опухшим после боя лицом, Шуга Рэй сказал мне:
- Извини, малыш, я предпочел бы выиграть этот бой для тебя.
Из Голливуда я звоню Даниэлю Филипаччи и прямо по телефону даю интервью для передачи канала Europe 1 «Привет, друзья». В Beverly Hills Hotel я спотыкаюсь и врезаюсь в человека-гору, обутого в ковбойские сапоги. Это Джон Уэйн (5).
- Смотри, куда ставишь ноги, малыш…
В своих огромных сапогах со скошенными каблуками Дюк возвышается более чем на два метра. Так что рядом с ним я, несмотря на свои метр восемьдесят четыре, все еще «малыш».
В баре того же отеля я пересекаюсь с Джонни Рэем и… Джерри Ли Льюисом. Шелби Синглтон, с которым я сижу, в своей манере рассказывает о том, что сейчас поделывает киллер:
- Джерри Ли свихнулся. Он свихнулся. Его карьере пришел конец, когда журналюги из английских таблоидов раскопали, что он спал со своей тринадцатилетней кузиной. Он даже женился на ней, не разведясь с первой женой. Америка ему этого так и не простила. Этот парень мог сделать карьеру, подобную Пресли, и даже занять место Элвиса, пока тот служил в армии в Германии. Сегодня он играет во всяких притонах и во второразрядных барах для ковбоев, дальнобойщиков и салонных девиц с неопрятными прическами. Однажды я видел его в каком-то кабаке в Мемфисе. Снаружи висела старая афиша - «Сегодня играет убийца». Не снимая перчаток, он молотил по клавишам пианино, опустошая коньячные бутыли одну за другой. Из сумасбродства или намеренно, он установил под ножки пианино пружины и, закончив играть, перевернул его с криком: «Убийца снова нанес удар!». Это было дико. Завязалась драка, и он, улыбаясь, аккуратно снял свои золотые перстни, отдал их своему менеджеру и пошел отвешивать тумаки, не вынимая сигары изо рта.
Убийца, самый большой бунтарь от рока…
В Денвере, в Колорадо, я направляюсь на местную радиостанцию, вещающую кантри, диджей которой изрядно подогрет бурбоном и марихуаной.
В Филадельфии я даю концерт в общественном парке перед сотнями студентов. Там я позволяю себе увлечься тремя очаровательными кантри-певицами, которые показали мне любовь в стиле кантри. Изматывающе!
В Нью-Йорке Ли ведет меня в Pеppermint Club. Заведение постарело. Пахнет горелой едой. Между первым и вторым персонал танцует твист. Отвратительно! И удручающе…
Там же, в Нью-Йорке, накануне отъезда во Францию я пою с нэшвиллскими музыкантами для семьи Кеннеди и посла Эрве Альфана. Никто и не предполагал, как высоко мы взлетим. Очень, очень высоко…
В Лас-Вегасе, пока Джонни Старк играет, а Ли один за другим смотрит шоу, дабы «позаимствовать» некоторые идеи, я свожу знакомство с Конни Фрэнсис. Мы провели вместе два дня, но я не смог прогнать из своей души другую женщину...
Годом ранее, после моей первой «Олимпии», я вошел в кинематограф через боковую дверь. Это был фильм «1413». В нем, позднее переименованном в «Розовые балетки», Альфред Род назначил мне партнершей танцовщицу стриптиза Риту Кадиллак, известную своим потрясающим объемом бюста, а, кроме того, я пел там две песни – «Une boum chez John» («Вечеринка у Джона») и «Oui mon cher» («Да, мой дорогой»). Жуткое творчество, которое я поспешил забыть.
Зато потом были «Парижанки»…
Я влюбился в Катрин Денёв до безумия - с первого же взгляда. Она была для меня воплощением идеальной женщины. Она напоминала мне самых загадочных героинь Альфреда Хичкока: огонь, скрытый подо льдом. Она была женой Роже Вадима. Женой друга. Все более и более нежные сцены в «Парижанках» причиняли мне боль. Моя страсть крепла день ото дня. Деликатнейшая ситуация, в которую, к тому же, вмешалась какая-то газетенка: «Невозможная любовь Джонни Халлидэя! Он тайно влюблен в Катрин Денёв. Но эта любовь безнадежна. Она принадлежит другому!».
Серьезным болезням – радикальные средства.
Мне оставалось лишь умереть. Сидя за рулем своего «Триумфа», я заблокировал спидометр на максимуме, направив машину по шоссе на запад. В тот момент, когда я собирался бросить руль, и составить компанию Джимми Дину в аду… кончилось топливо! Не судьба мне была стать одним из романтических героев или мучеников потерянного поколения. Смехотворность и комичность моего положения окончательно излечили меня. Но Катрин остается моей большой и красивой любовью восемнадцати лет. Остались нежность и дружба. Мы оба и по сей день испытываем эти чувства. Верная среди верных, Катрин всегда приходит на премьеры моих концертов. И всегда в качестве моего почетного гостя.
Удержи эту ночь. Катрин… Женщины…
* * *
Пресса и Barclay делают все, чтобы развязать войну между мной и Винсом Тэйлором. Слева – темный ангел. Справа – светлый ангел. Месье Огонь и месье Лед. На самом деле мы – приятели, близкие приятели. Я не пропустил ни одного его концерта. Он не пропустил ни одного моего. Мы четыреста раз вместе дрались и делали самые ужасные глупости. Мы вместе балуемся наркотой или меняемся подружками. Но даже на самых убойных гулянках я всегда думаю о работе. Так что я имел больше видов на его ударника, чем на его девочек. По-моему, это один из лучших ударников европейского рока. Ну ладно, проехали… Винс Тэйлор рисуется с кинозвездами – вроде Брижитт Бардо, - я тоже. Как крутые мачо, мы сравниваем свои охотничьи трофеи…
В начале января 1962 года я присутствую на премьере Винса Тэйлора и его «Play-boys» в «Олимпии». На разогреве выступает очаровательная семнадцатилетняя блондинка – короткие волосы, пухлые губки… Восхитительно! Аппетитная милашка! За кулисами я делюсь своим волнением с Винсом, который отвечает:
- У тебя нет шансов, парень, она под охраной!
Я обращаюсь к молодому парню:
- Она милашка, эта певица... Я бы ею занялся. Ты ее знаешь?
- Да…
- Можешь нас познакомить?
- Да…
Десять минут спустя, во время антракта, парень возвращается с прелестной блондинкой.
- Джонни, познакомься с моей сестрой Сильви!
Этим парнем оказался Эдди Вартан. Я не знал, куда деваться…
Сильви тоже несвободна. Она влюблена в человека старше нее. В тени, в высших кругах, этот добрый гений занимается ее карьерой. «Дядя Дэн» староват для нее. Но я не отступлю. Я добьюсь. Я буду ухаживать за ней. Месяцами. У меня вся жизнь впереди.
Именно в тот период я встретил Патрисию Витербо, начинающую киноактрису, которая часто бывала в «Снэк-Спот» в конце пятидесятых. Дело было в Сен-Хилэре, модном клубе Франсуа Патриса. Я решил пропустить стаканчик в баре. Она подошла ко мне. Потрясающая. Сексуальная…
- Джонни, мне нужно сказать тебе кое-что весьма деликатное. Вон там… Моя подруга, видишь, там, в глубине зала, она влюблена в тебя…
Неплохо, девочка из глубины зала.
- … Она хочет, чтобы ты пригласил ее на танец!
Помогите!
- Извини, но я хочу тебя! – отвечаю я.
Отправная точка для гипер-страстных и не особо волнующих отношений. Ради Патрисии я поссорился со многими друзьями. Мне даже пришлось расстаться с моим секретарем Югом Борелем. Юг ушел уязвленный, бросив мне: «Я напишу мемуары. Я все расскажу». Юга я заменил Жаном-Пьером Пьер-Блошем, сыном влиятельного политика. Который в 1988 в свою очередь стал депутатом 18-го округа. Рок правит всем.
«Страсть. Ревность. Трещина. Разрыв. Я тебя люблю, я тебя ненавижу. Пошел вон, кретин…» Все это было. На день рождения я подарил ей «Рено Альпин». Через два дня я чуть не свихнулся, когда увидел ее в машине со старым кексом, который годился ей в дедушки. «Объяснение. Разрыв. Примирение…». Наш роман был на обложках всех скандальных журналов. С невероятно точными деталями. Папарацци не оставляли нас в покое. Они находили нас повсюду, в самых необычных и потайных уголках. Можно подумать, что кто-то очень приближенный давал им наводки.
Папарацци… За тридцать шесть лет я научился жить с этим. Как только меня заносит, всегда находится кто-нибудь, чтобы это снять. Однажды вечером в Антибе я обнаружил засаду даже у себя в ванной: Даниель Анжели, которого пресса называет «принц украденных образов». Я знал его с самого начала его деятельности. Годы, проведенные в засаде, преследование, невероятная маскировка, розыгрыши. У Анжели есть мои фотографии, которые он никогда не публиковал. Ты не знал, что… я знал об этом, а, Даниэль? Но я смирился с тем, что любители копаться в грязном белье – это часть моей профессии. Это обратная сторона медали. Большая облава началась с Патрисии Витербо. Покупка украшений в бутике отеля люкс… Щелк! Скандал в ресторане… Щелк! Воркование в спортивной машине… Спасибо Кодаку! Джонни и Патрисия, ужасные любовники… Однажды вечером в Каннах, когда после спектакля я пригласил Анри Лепру на ужин, сотни фанатов осадили мою машину. Патрисия начала паниковать. Анри тоже. Потребовались совместные усилия полиции и пожарников, чтобы мы смогли выбраться.
Эта красивая история с Патрисией закончится спустя несколько месяцев по дороге в Ланд, по направлению к Биарритцу. Я только что узнал, что мой диск «Let’s twist again» стал золотым, было продано больше миллиона экземпляров, и был удивлен таким успехом. То, что ответила Патрисия, меня спровоцировало:
- Меня это совершенно не удивляет. Это действительно редкое везение! (6)
Я оставил ее на первой же заправочной станции.
Мы виделись еще несколько раз. Когда я узнал, что она утопилась в Сене, бросившись туда на машине, я чувствовал себя подавленным.
Слишком несправедливо… Мерзавка смерть!
1962 год прошел в водовороте событий… Во Франции меняется менталитет… Эвианские соглашения положили конец войне в Алжире. Кошмар десятков тысяч молодых людей, наконец, закончился.
Я уезжаю в Соединенные Штаты в промоушен-турне. В Нью-Йорке я узнал, что стал самым известным французом после генерала де Голля и… Брижитт Бардо. Также в Нью-Йорке я посмотрел первый фильм о Джеймсе Бонде, «Docteur No». В клубах все еще танцуют твист, но уже появляются новые вещи, как «Madison» и «Mached Potatoes».
В музыкальном плане шестьдесят второй отмечен продолжением развития. Моя группа, «Golden Strings», становится «Golden Stars»: Клод «Роббинс» Джауи – еще один марселец, Антонио Рубио, Луи Беллони, Марк Хемлер и Жан Тозан. Я также работаю с двумя композиторами–адаптивщиками, Жоржем Абером и Ральфом Берне. Этот новый дуэт неплохо разобрался в деле. Однажды вечером они озадачивают меня:
- Джонни, чтобы с тобой сработаться, нужно следовать за тобой. Ты не против, если мы поедем с тобой в турне?
Я правильно сделал, что согласился. В тот год Берне напишет мне песню на заказ, «L’Idole de jeunes» («Кумир молодежи»), адаптацию «Teenage Idol», которую сочинил Джек Льюис для Рики Нельсона. «Кумир молодежи» - титул, который приклеится ко мне на годы. По моей просьбе Жорж и Ральф обозначили основные темы для моего будущего персонажа: турне, дороги, одиночество, неувязки, пустота. Даже сегодня люди продолжают называть меня «кумиром». «Ну что, кумир, как дела?» Ненавижу это…
Кумир своих фанатов. Мой фанат «номер один», я встретил ее в тот год. Ее зовут Жозетт. Жозетт Суро. Она живет на бульваре Бланки, в 13-м округе, с родителями, напротив офиса Phillips. Ей только тринадцать лет. Она хочет быть полезной. Она начинает сортировать мою корреспонденцию в кабинете на верхнем этаже «Олимпии». Три года спустя именно у Жозетт возникла идея создать мой фан-клуб. Она следит за всеми турне, за всеми хлопотами. Она занимается изучением спроса, картотекой. Она в курсе всего, делает подборки информации обо всех «историях». Она знает о моем глубоком и неисцелимом одиночестве. Она также, конечно, знает, что иногда, чтобы не спать одному, мне случается пригласить к себе фанатку. Без всяких сексуальных помыслов. Не трогая ее. Часто даже не говоря с ней. Просто чтобы кто-то был рядом. Чтобы разбить лед одиночества. Кумир молодежи… Хорошо тем, кто работает в дуэте!
В любом случае, в тот год, в дороге, Берне и Абер откроют для себя планету рок-н-ролла.
* * *
«Раньше певцы пели. Джонни Халлидэй, он редко использует свои голосовые связки. Его главные рабочие инструменты – кулаки и бамперы машин. Он создал новый тип певцов: певец-боксер-драчун. Его путь усеян выбитыми зубами, подбитыми глазами, синяками, тумаками и шрамами. Что касается его машины – он использует ее исключительно как бульдозер, чтобы выворачивать с корнями деревья и сшибать разделительные столбы на дорогах».
В этой статье из Nouvelles de Bretagne писатель Поль Гут – автор «Наивного с сорока детьми» («Naif aux quarante enfants») – пишет о новом бурном турне, которое завершилось массовыми волнениями и многочисленными столкновениями. Не говоря уже об автомобильных авариях.
Мятежный принц, возвращение.
В Бордо, окруженный несколькими хулиганами, я вынужденный защищаться, разбиваю одному из них лицо. Жалоба. Суд. Скандал. Чтобы избежать такого рода проблем и больше не работать кулаками, я нанимаю водителя-телохранителя, Жана Марсана, шурина саксофониста Жана Тозана. Как телохранитель Жан лучше, чем как водитель. Однажды ночью, пытаясь не задавить кошку, он помял мой «Бьюик». Несколькими днями ранее я превратил «Триумф TR3» в великолепную груду металлолома.
Еще была запоминающаяся «Лионская кампания». Табрская еще хуже. В этот период выступлений OAS (7) и коммунистических манифестаций мои выступления иногда служат мишенью для политических агитаторов. В Табре, например, CRS ( 8 ) окружают зеленый театр, пытаясь избежать мятежа. Присутствие касок и дубинок на рок-концерте возбуждает зрителей, которые орут:
- CRS подонки! Вон полицейских!
Велосипедные цепи, рогатки и железные штыри против щитов. Военные действия начинаются. Я получаю камнем прямо по голове. Полицейские снаряжаются, чтобы эвакуировать всех из зала. Полная суматоха. Оркестр скрывается в подвале. Летят болты. Полицейский агент получает «печать» под глазом.
Драма!
На следующий день я навещаю раненого в больнице. Я приношу подарки, цветы, шоколад. Я ни при чем в этой печальной истории, но пытаюсь узнать новости об этом несчастном. Его жена бросает цветы мне в рожу, называя хулиганом…
К этим неприятностям надо добавить разнос отелей и ресторанов. В 1962-м турне разных рокеров иногда пересекаются в одних и тех же городах.
Гренобль остается нереальным театром яростной схватки между моими музыкантами и музыкантами Винса Тэйлора. Пока я обедаю с Винсом, наши музыканты дерутся за девочек в лучшем отеле города. Вышибленные двери, голые девки бегают по коридорам, мои гитаристы хватают огнетушители, тэйлоровские бросают их в пламя. Углеродный снег против потока воды. Раздетые люди выбегают на улицу. Приезжают полицейские… Поставлены вне закона!
В Женеве мы знакомимся с Ларри Греко в шикарном ресторане с бассейном. Мы слишком сильно шумим. Один тип поднимается и пытается удавить меня галстуком. Я сбрасываю его в бассейн. В бой вступают его друзья. Мои тоже. Через десять минут бассейн полон клиентов, столов и стульев… Выставлены вон!
В Брюсселе четыре «турне» устраиваются в одном отеле, в один вечер. Турне Жана-Жака Дебу, «Пингвинов», «Длинного Криса и Дальтонов» и мое. Через несколько часов эти радостные придурки решают устроить гонки по коридорам отеля на тележках для грязного белья. После коридоров – лестницы, кухни, номера клиентов… Изгнаны!
В следующий раз для меня закрыты арены Байона. В других городах тоже самое. По радио вмешивается генерал де Голль: «Джонни Халлидэй? Если у этого юноши слишком много энергии, надо отправить его дробить булыжники на дорогах!»
Это не помешает ему спустя несколько месяцев пригласить меня в Елисейский дворец, петь на Рождество для неполноценных детей.
Несмотря на эти беспорядки, мои диски хорошо продаются. Тем летом пять моих песен попадают в десятку хит-парада: номер один «Viens danser le twist» – которую я, тем не менее, по-прежнему ненавижу; на второй позиции «Retiens la nuit», потом «Wap-Dou-Wap»; номер пять Douce violence»; номер шесть «Avec une poignée de terre».
Пятнадцатого июня, в день моего девятнадцатилетия, Даниель Филипаччи делает мне прекрасный подарок: первая полоса «Salut de copains». Знаменитый телевыпуск Даниэля Филипаччи и Франка Тено стал журналом. «Salut de copains», гениальная идея, которая запустит «Дядю Дэна» на орбиту. Сильви Вартан тоже упоминается в этом историческом номере. Она представляет молодежную моду на дюжине страниц.
В следующем месяце Paris Match, в свою очередь, посвятит мне первую полосу. Мeсье Прувос, директор еженедельника, отправил в Марсель репортера моего возраста, Бернара Жикеля. Он должен «осветить мое турне» и «объяснить широкой публике что представляет собой феномен Халлидэя». Я не знаю, понял ли меня этот журналист, но одно несомненно: он точно осознал что такое рок. По шесть часов в дороге каждый день, попойки до чертиков после апокалипсического концерта, и два часа сна в сутки.
В то время я жил у Шарля Азнавура. Журналисты Paris Match и там до меня добрались. Фотография, где я играю на гитаре с Шарлем. Фотография Рока, лошади, которую подарил мне друг. Дружба с Азнавуром, это внушало доверие их публике.
В тот день Match упустил сенсационную новость. Невеста одного из музыкантов Шарля выбрала момент, чтобы признаться в том, что… у нас с ней связь. Одержимый ревностью, пианист гонялся за мной по парку с кухонным ножом в руке.
В очередной раз Азнавур был великолепен:
- Джонни не виноват, если эта девочка влюбилась в него…
Я дешево отделался.
Как в том кабаре в Ницце, где с Жаном-Жаком Дебу мы собирались потрепаться и посплетничать о Сильви Вартан. Жан-Жак тоже изнывал от любви к Сильви. Как и я, он тайно ухаживал за ней, скрестив пальцы за то, чтобы связь красавицы-певицы с дядюшкой закончилась.
Девушка приглашает меня на танец. Я устал и, кроме того, ненавижу танцевать. Как писал Норманн Майер, «настоящие бандиты не танцуют». Девушка настаивает. Жан-Жак, как всегда очень серьезный, говорит ей:
- Джонни танцует только с девочками в пачках!
Девушка уходит. Мы продолжает грезить о Сильви Вартан. Через двадцать минут девушка возвращается… в белой пачке. Жан-Жак ржет:
- На этот раз ты хороша для медленного фокстрота!
Мне некуда деваться. Я встаю и веду девушку по лестницам, к танцевальной площадке.
Разъяренный мужик, вооруженный бейсбольной битой, гонится за нами.
- Мерзавец, я тебя разорву…
Это ее муж. Всеобщий хохот.
Вечер заканчивается в больнице и в полицейском участке. В больнице для бедной девушки, которую муж столкнул с лестницы. Она сломала ногу. В участке для меня и для мужа, который не перестает со слезами рассказывать полицейским:
- Да, понимаете, месье комиссар, моя жена вернулась домой в полночь. Она сказала мне: я переодеться, потому что Джонни Халлидэй пообещал потанцевать со мной, если я надену пачку…
Замечательно, Жан-Жак!
Но не только Дебу выставляет меня на потеху – с удовольствием – в забавных ситуациях. С Карлосом, Крисом и Юбером Вейаффом – звездой-мультипликатором Еurope 1, – мы создали «банду бобров», девиз которых вполне очевиден: «Бобры бузят, потому что они счастливы. Они строят свою хижину хвостом». Классика!
Мы проводим все вечера в «Bistinguo», баре на улице Сен-Бенуа, где патронами были Карлос и Юбер Вейафф, это пристанище всех модников конца шестидесятых, или в «King Club», легендарном ночном ресторане на Сен-Жермен-де-Пре, который держит мой друг Альбер Мински. Одно из моих любимых мест. Однажды вечером один из моих друзей прибегает возбужденный:
- Эй, парни, я знаю клуб, где меняются партнерами! Это круто. Мужья устраиваются, чтобы посмотреть как их жены занимаются любовью с другими мужчинами. Девочки замечательные. Пойдемте, я вас отведу!
В общем, мы пошли. В путь за новыми приключениями в пригороде Парижа. Придя на место, мы вынуждены признать: приятель нам не солгал. Так, любитель групповухи разбушевался. Настоящий кролик. Меньше чем за десять минут он вставил семь раз. Истинный снайпер, ультраскоростная модель. С того дня мы прозвали его «автомат Крикри», почти как автомат Келли.
Школьные шуточки, доступные девочки, рок-н-ролльная горячка, и однажды ночью, на обочине дороги - эмоции, встреча с реальной жизнью, несчастьем и смелостью.
В Тионвилле, между двумя концертами ко мне в отель приходит делегация от бастующих шахтеров. Они хотят подключить меня к своему движению. Им нужно мое имя, чтобы их услышали. Я никогда не занимался политикой и не могу присоединиться к какому-нибудь профсоюзному движению. Единственное, что я могу сделать – помочь им с деньгами. Я прошу Жана-Пьера Пьер-Блоша перечислить им выручку от утреннего концерта.
- Разделите эту сумму между самыми нуждающимися шахтерами…
Я ухожу на сцену.
Идет дождь. Мы снова в пути. Вдали я замечаю сотни маленьких огоньков. Мы приближаемся. По обеим сторонам шоссе – черные физиономии, полные достоинства, с факелами в руках, образуют цепочку, длиной в сотни метров. Блюз!
Их способ меня отблагодарить.
Когда ничего не клеится в жизни, когда все уходит в пустоту, я вспоминаю об этих серьезных типах, об этих призрачных силуэтах, возникших в свете фар.
И потом, об этих столкновениях с отчаянием, бедностью, растерянными глазами ребят, которым я даю мечты. Мне повезло: каждый раз, когда я начинал чувствовать себя важной шишкой, принимать себя всерьез, жизнь возвращала меня к реальности. Как тот оборванец, который не мог купить гитару своей мечты, и которого я заставил плакать от радости, подарив ему «Красотку», красную Ohio, с которой я начинал.
В тот год укрепились близкие отношения между мной и Джонни Старком. Не только потому, что он полностью занимается моей карьерой, оставляя мне полную музыкальную свободу, но еще и потому, что его надежное ободряющее присутствие смягчает болезненную нехватку отца. Он знает мои недостатки, мои слабости. Он знает, что журналисты, вечно сидящие в засаде, готовы расставить мне ловушку.
- Не болтай много! Чем меньше ты говоришь, тем меньше шансов сказать какую-нибудь глупость.
Робкий, закомплексованный из-за недостаточной образованности, я следовал этому совету… До горького знакомства с Маргерит Дюра. Но это уже другая история.
* * *
Октябрь 1962 года. «Олимпия». Премьера. Овация стоя. Она стоит в первом ряду. С энтузиазмом аплодирует руками в белых перчатках. Марлен Дитрих, незабываемая исполнительница «L’Ange bleu» («Голубой ангел»), «Shanghai Express» («Шанхайский экспресс») и «L’Imperatrice rouge» («Красная императрица») хлопает в такт «L’Idole de jeunes», «Elle est terrible» («Она классная») или «La Bagarre» («Драка») - это уже кое-что.
Марлен Дитрих дала мне шанс. В этот второй раз в «Олимпии» многие поджидали меня на повороте, надеясь что я провалюсь.
Надо было дать им пощечину…
Шесть недель я выходил на сцену одетый в смокинг цвета «синяя ночь» и белую рубашку с жабо. Визуально мне требовалась что-то зрелищное и театральное, как твист. За несколько месяцев до этого я видел «King Creole» в Парамаунт. В этом фильме Элвис блистал в двух песнях – «Dixieland rock» и «Trouble». Нам с Ли пришла в голову идея сделать «Trouble» в стиле длительного балетного рока. Так этот отрывок стал «La Bagarre», и я полтора месяца позволял рвать свою красивую рубашку с жабо банде хулиганов во главе с Ли.
Еще одна удачная вещь в этот раз в «Олимпии» – «Elle est terrible», адаптация «Something else» Эдди Кохрана. Не будем говорить о «Mashed potatoes», модном танце с недолгим успехом. В «Фигаро» Филипп Бувар – который потом разнесет в пух и прах Ночь Наций – так описывает концерт в «Олимпии»: «К 22:30, следом за своим оркестром и славой, появился месье Халлидэй. Раздался одобрительный свист. Хлорофилловый гигант начал вечер, о котором можно сказать, по крайней мере, что помимо вокальных данных, о которых я не берусь судить, он использовал также несомненные физические качества. То грозя пальцем залу, то держась за живот, покачивая тазом, вращая бедрами, он пользовался микрофоном как оросительным шлангом. Истерика в зале перекрывала оркестр. Едва ли не наоборот. Я не знаю, что сказать. Не видя сцены, люди топали ногами, хлопали и издавали всевозможные звуки удовольствия, которые ни один прогрессивный музыкант не осмелился пока записать в партитуре». Рок молодого Быка…
_______ 1. Don et Phill Everly-Pierre Billon. 2. Rock’n’roll, les incontournables, Éditions Filipacchi. 3. Игра слов: Las Vegas Strip, также известная как Strip – одна из самых длинных улиц Лас-Вегаса, ее длина 4 мили. Многие из больших отелей и казино Лас-Вегаса расположены на Стрип. Так же «strip» (англ.) имеет значения «полоса», «череда» (прим. переводчика). 4. Авторская отсылка к песне «Mon Amérique à moi». Текст см. на сайте (прим. переводчика). 5. Джон Уэйн (John Wayne) (26.05.1907 – 11.06.1979) – знаменитый голливудский актер, снимался преимущественно в вестернах. У него обширная фильмография и масса поклонников во всем мире (прим. переводчика). 6. Tu as vraiment une veine de cocu – игра слов. Дословный перевод: «Тебе действительно повезло, как рогоносцу» (прим. переводчика). 7. OAS – Organisation armée secrète, Тайная вооруженная организация – националистская военно-политическая подпольная организация, сформированная в 1961г. во время войны в Алжире (прим. переводчика). 8. CRS - Compagnies Républicaines de Sécurité – подразделение национальной полиции (прим. переводчика).
Подзаголовок: «Пять тысяч черных курток устраивают бузу на фестивале рок-н-ролла».
«Худой парень получает бутылочный осколок в лицо. Течет кровь. Дело принимает дурной оборот. Выводят раненых охранников. Крики перекрывают завывания саксофонов и труб. Полицейские «воронки» выстраиваются за Дворцом спорта, пачками хватая маленьких «Джеймсов Динов» с торчащими дыбом волосами, в порванных рубашках, которые дерутся как черти. В 17:15 из дверей Дворца спорта выплескивается пять тысяч перевозбужденных зрителей. Фестиваль рок-н-ролла завершен, начинается охота за черными куртками на улицах, превратившихся в родео».
Эта статья вышла в Paris Presse-l’Intransgeant за авторством Жана-Франсуа Кана.
Первый фестиваль рок-н-ролла, организованный Роже Марвеллеком из Франс-Интер и Даниэлем Филипаччи, начинается двадцать четвертого февраля во Дворце спорта. В течение четырех дней рокеры выступают один за другим. Марвеллек и Филипаччи, устроители этого потрясающего шоу, пригласили лучших представителей рок-музыки со всего мира. Бобби Райдел представляет Америку, Эмили Лорд и «Checkmates» - Англию, а Литтл Тони - Италию. От Франции представлены «Les Chausettes noires», Фрэнки Джордан, Ришар Антони, и я. В течение всего фестиваля группы выступают в атмосфере всеобщего психоза.
До сих пор все идет хорошо…
Мое выступление запланировано на последний день. Я иду двадцать восьмым номером, Ришар Антони передо мной.
Великий Ришар умирает от страха. Он не хочет выходить на сцену. Его надо почти выпихивать. Как только он появляется на сцене, толпа начинает свистеть и громко требовать меня. Из зала начинают лететь помидоры. Вообще-то, были подозрения, что все это в какой-то мере организовал Жорж Леру - человек с сигарой, - чтобы поднять напряжение к моменту моего выхода. Спев две песни, парень, чей поезд уходит, сматывает удочки.
Ришар – человек смелый, но не безрассудный.
Вили Гибу писал во France-Soir на следующий день: «В последнюю минуту Ришар Антони выпрыгнул на сцену. Этот полноватый молодой брюнет – прямой конкурент Джонни Халлидэя, худощавого блондина. Присутствие соперника не было запланировано. Верные поклонники вынесли триумфатора на руках, а одетые в черные куртки парни - гвардия героя вечера Джонни Халлидэя - в момент выставили их из зала».
Я сижу в своей гримерке, терзаемый диким страхом. Впервые я встречаюсь лицом к лицу с пятитысячной толпой зрителей, которые действительно этого хотят. По такому случаю я заказал блестящий костюм: смокинг из золотой парчи, фасона как у Элвиса Пресли периода «Nudie’s» и черные брюки с шелковыми лампасами. Костюм матадора для выхода на арену навстречу толпе любителей боя быков!
Держа медиатор во рту, я причесываюсь, потом целую свой новый амулет, маленький золотой медальон. Точно такой, как был у Джеймса Дина…
Я выскакиваю на сцену.
Для исключительного концерта обязателен… исключительный наряд. Пользуясь случаем, банды выставляют напоказ свои «цвета». Рубашки голубые в красный горошек, красные в голубой, полосатые, зеленые, черные. «Цвета» также носят на кожаных куртках. «Парадные» косухи: Harley-Davidson, куртки с разрезами и бахромой, Bucco-product…
Я начинаю с «Laisse les filles» и продолжаю двумя новинками: «Oui, mon cher», «Une boom chez John». По ходу выступления обстановка становится совершенно сюрреалистичной. С первыми же нотами «Tutti-Frutti», когда я сбрасываю пиджак и падаю на колени с висящей за спиной гитарой, в зале начинают летать кресла.
На самом деле, вопреки тому, что думали полицейские и журналисты, никто не собирался устраивать драку. Все эти парни и их подруги просто хотели танцевать. Но места не хватало. И тогда они просто нагромоздили самую здоровую гору кресел, какой никто в жизни не видел. Даже рокер. Вмешались полицейские. То, что они приняли за нарушение порядка, было всего-навсего чистейшей радостью, энтузиазмом. За четыре сумасшедшие ночи были сметены все социальные барьеры. Фуражечники бросились в атаку … Вот тут-то и началась настоящая драка. Велосипедные цепи и кастеты против резиновых дубинок.
А в это время идет запись. Если вы послушаете «Johnny Hallyday et ses fans au festival du rock’n’roll» (3) вам станет понятнее, какая буйная там царила атмосфера.
Я продолжаю петь…
Наверху, на ступенях амфитеатра один человек снимает дерущихся. Это Франсуа Райхенбах, мэтр «реального кино», создатель «L’Amerique insolite» («Необычная Америка»). Сегодня Франсуа – важный свидетель. Наши дороги пересекутся впоследствии неоднократно.
Противостояние «банды-флики» (4) продолжалось до тех пор, пока ночь не опустилась на город. Не щадили и вагоны метро.
Воспоминания, которые я храню об этом первом фестивале рок-н-ролла – 1000% рока! Картинка, навсегда оставшаяся в моей памяти: лицо Эдди Митчелла, когда он увидел Литтл Тони. Маленький Тони не зря носил это имя. Он был чуть больше своей гибсоновской гитары. Шмолл, всегда благоволивший к «малышам», тут же переименовал его в «Супер Литтл Тони напомаженный». Он так усердно вручную напомадил волосы, что с каждым аккордом гитара выскальзывала у него из рук.
Назавтра читаем в Le Figaro: «Триумфатором Фестиваля стал Джонни Халлидэй, которого, несмотря на то, что он сменил ковбойский костюм на блестящий спенсер, полиция с трудом оградила от его же многочисленных поклонников, бравших сцену приступом».
В очередной раз Жорж Леру сделал блестящий ход! Исключительный ход! Потому что во Дворце спорта среди фанов, хулиганов и просто любопытных был весь Париж. Те, кто недавно освистывал и оскорблял меня в «Альгамбра Морис-Шевалье».
Сегодня они начали задаваться вопросом о «феномене Халлидэя».
Сделать из меня «феномен» - вот какова была миссия Леру!
Несмотря на то, что после таких волнений рок-концерты были запрещены еще несколько месяцев.
* * *
Встреча Пресли и Паркера… Элвис стал звездой. Двадцать второго ноября 1955 года RCA, крупнейшая компания звукозаписи Нэшвилла заполучила его у другой фирмы – Sun, обменяв его на чек в сорок тысяч долларов. Операция была проведена под жестким контролем упомянутого Тома Паркера, заядлого игрока, фальшивого полковника и настоящего менеджера.
Медлительный, с тяжелым взглядом, невыразительный тип, Томас Паркер, некогда побывавший и Воплощенной честностью, и ярмарочным торговцем, делавший доллары на второсортных звездах. До тех пор, пока однажды впервые не увидел Элвиса в турне «Grand Ole Country». Глядя на юного рокера, который провокационно вихлял бедрами, вопили впадающие в транс девчонки.
Полковнику не потребовалось много времени, чтобы понять, что к чему. Как только Элвис закончил свое выступление, Том Паркер явился к нему в гримерку и заявил: «Здравствуйте, я ваш менеджер».
В вечер «бунта» во Дворце спорта Джонни Старк пришел ко мне в гримерку. В противоположность полковнику Паркеру он не говорил мне: «Здравствуйте, я ваш менеджер», но был в этом уже абсолютно убежден.
Паркер и Старк: двое людей, имеющих несомненные точки соприкосновения. Паркер спускает огромные суммы в казино Лас-Вегаса. Старк приносит жертву той же страсти… во всех казино мира.
Высокий, блистательный, прекрасный оратор, Джонни Старк (его настоящее имя Роже) – персонаж искрометный и загадочный, ведущий свою жизнь и карьеру словно игрок, всегда играющий по-крупному. Его путь? Трудно его проследить. Говорят, он был героем Второй Мировой Войны. Вроде бы, во главе полка спаги (5) совершал невероятные подвиги в пустыне. Похоже, уже несколько раз в своей жизни он находил свою золотую жилу. Говорили, что в Марокко, при поддержке своей первой жены, он и начал свою карьеру в качестве импресарио. Что от Ниццы до Беверли Хиллз рассказы о том, как он играет, составили бы одну из самых впечатляющих летописей. Иными словами, о нем известно многое и ничего конкретно, кроме того, что он лучший импресарио, имеющий очень важные политические и дипломатические связи, и уже работавший с Тино Росси, Марино Марини и Луисом Марьяно.
Со своим жизненным опытом и знанием артистической среды, Старк не ломился во все двери. Напротив, он действовал весьма тонко. Он начал работать на моего импресарио, Жоржа Леру, в качестве организатора моих турне… для начала.
Старк – охотник за новыми талантами. Настоящий поставщик звезд, который следует за мной по пятам с того момента, когда увидел меня поющим в «Альгамбра-Морис Шевалье». У него есть время. Он просто поджидает подходящего момента…
Именно тем знаменитым вечером во Дворце спорта я и убил Жана-Филиппа Сме. Я больше не мог терпеть этого парня. Я очень легко вошел в свою новую жизнь – жизнь Джонни Халлидэя. Иногда, когда некоторые члены моей семьи или друзья называли меня «Жан-Филипп», я задавался вопросом, к кому они обращаются. И сегодня, когда я думаю о себе, я думаю о Джонни.
Жан-Филипп мертв. Да здравствует Джонни!
Чувствуя себя гораздо уютнее в этой новой шкуре, я поселяюсь в отеле Normandie, на улице Ля Брюйер в Париже, недалеко от места жительства своей тети. Переезд был неизбежен. Я задыхался. В своем новом жилище я мог, наконец, без каких-либо проблем принимать девушек. Линда частенько заглядывала ко мне.
Она была проституткой. Я встретил ее в баре на Пигаль. Мы проговорили полночи, обнаружив, что очень близки. Две расколотые жизни. Она пришла вместе со мной рано утром. В первый раз мы просто мирно спали. Когда у нас завязались отношения, она никогда не брала с меня денег. Она приходила, когда хотела. Я всегда был ей рад. Я потерял ее из виду в тот день, когда перебрался жить к своему секретарю, Югу Борелю. Ее я тоже так никогда и не смог забыть. Как и девушку с большой грудью, ту, из Гамбурга...
Мой переезд к Борелю вызвал массу слухов. Завистники и злопыхатели судачили: Джонни совсем переменился! Правда же была в том, что Борель вечно знакомил меня с девушками, у которых были «добрые» братья. Как в Гольф Друо.
И этим же самым, полным стольких событий вечером рок-фестиваля во Дворце Спорта я осознал, во всей полноте, свои музыкальные слабости. Мой оркестр звучит недостаточно роково. Слишком джазово. Я хочу ввести один саксофон и, возможно, еще одного ударника. Я перестал быть единственным рокером во Франции. В двери ломятся новые группы и новые таланты. Если я хочу отличаться от них, надо добавить что-то новое, чтобы усилить это отличие. К сожалению, мои амбиции остались непонятыми. Менеджеры Vogue требуют от меня записать подряд пять 45-оборотных пластинок, не задумываясь о качестве музыки. Они отмахиваются от моих сценических задумок, считая их слишком дорогостоящими. Медленно, но верно приближается точка невозвращения.
Заголовок: «СКАНДАЛ ХАЛЛИДЭЯ».
«Выступление Джонни Халлидэя, смазливого юноши с вьющимися блондинистыми волосами – настоящий скандал. По этому низкопробному ковбою с визгливой гитарой плачет психиатрическая лечебница! Но что самое грустное, он представляет собой определенную прослойку молодежи, не только во Франции, но и во всем мире, кумир которой – Джеймс Дин. Его поклонники в грязных куртках набились в зал и обращали на себя внимание неистовыми воплями и непристойными выкриками. Печальное зрелище, которого дирекция, будь она лучше информирована, могла бы избежать».
Этот «комплимент» появился в Paris-Jour вскоре после начала моего весеннего турне.
Принц скандалов…
Каждый концерт становится главной темой ежедневных газет. В Лилле, где поаплодировать мне пришла моя бывшая невеста Франсуаза, пролилась кровь. В Монбельяре фанаты взобрались на сцену и спасли меня флики, вооруженные слезоточивым газом. В Бордо хулиганы устроили беспорядки, разбили фигуры лебедей в фонтанах. В Тарбе я чудом уворачивался от летающих банок и болтов… Один из снарядов попал в контрабас Рубио и порвал на нем струны. В Виттеле дело снова закончилось воронкáми и десятками арестованных бунтарей.
Мятежи были повсюду.
Джонни Старк бился с Vogue по поводу увеличения бюджета для найма крепких охранников. Безуспешно. Лион стал кульминацией насилия. Этот концерт остался в анналах истории как «лионская кампания». Настоящее побоище. Жоржа Леру утащили со сцены за ноги. Затем бросили в канаву, потоптав и избив. Тут вмешался Ли. Он взял микрофон и прорычал:
- Если бы не прекратите этот бардак, мы прекратим выступление!
Историческая фраза.
Его вмешательству отсалютовали кусками железа, которые метали с помощью пращи. Пожарные решили вмешаться и охладить пыл участников с помощью водометов. Им удалось лишь затопить зал. Подъехали несколько фургонов, полных полиции. В ход пошли дубинки.
Светловолосый дьявол.
Повсеместно воюют банды из тех, кто «за Джонни» и тех, кто «против Джонни». Мне заказаны такие города, как Канны, Биарритц, Страсбург… Мое имя ассоциируется с юношеской преступностью. Ущерб и издержки колоссальны. Страховые компании были этому весьма рады, утроив тарифы.
Больше всего неприятностей эти беспорядки доставляли моему приятелю Жан-Жаку Дебу, которому выпала практически невозможная задача – петь у меня на разогреве. Фанаты не дают ему петь, оскорбляя его. Добро пожаловать в безжалостный мир рок-н-ролла, Жан-Жак!
Возбужденные фаны достают меня даже в отеле. Однажды вечером две девицы вломились ко мне в номер, когда мы с Жан-Жаком играли в карты. Нам не удалось выставить их вон. Они во что бы то ни стало, жаждали устроить нам дикий стриптиз. В отчаянии, мы решаем подыграть им.
- Ладно, мы будем вами руководить, как профессионалками. Идите в ванную комнату и используйте занавеску для душа как настоящий сценический занавес. И учтите, мы хотим настоящее шоу! Чтобы все по-настоящему!
Едва они вошли в ванную комнату, как мы заперли за ними дверь на два оборота ключа. Снова переезд.
В Марселе, в Ноай, нас ждет более серьезная выходка. Организаторы концерта устраивают в моем номере импровизированную вечеринку с девицами. Один из моих друзей – не буду называть его имя, но он сам легко себя узнает – постоянно ходит в ванную (опять!) и обратно. Движимый любопытством, я следую за ним.
Черт! Он смазывает член и яйца одеколоном, и на полном серьезе объясняет мне:
- Джонни, не беспокойся, это безотказный трюк, возвращающий мне силу. Всегда срабатывает. Попробуй сам!
Я пробую. Вопль. Жжет невозможно. Тогда-то я понял весь смысл песни Джерри Ли Льюиса «Great balls of fire» («Большие огненные шары»), неподражаемого «киллера». Позднее мы назовем это «кроличий трюк». Кто пробовал – тот поймет…
С чисто роковой стороны мой новый оркестр замечателен. Я нанял на полную ставку марсельцев Беллони и Рубио – героев «Альказара» – и гитариста из Швейцарии, Клода Хорна: «Озеро не горит, Джонни…». Вместе с ними мы ежевечерне заставляли кричать электрическую фею. По дорогам мы мчались на новеньком Форде Фэрлейн, который только что купил Ли. Я водил эту игрушку очень рискованно, и без водительских прав. Мой кузен-менеджер в испуге закрывал глаза руками, глядя на убегающую дорогу сквозь пальцы:
- Не сходи с ума, Джонни! Не сходи с ума! Если нас остановит полиция, нас точно бросят в кутузку!
Это была эпоха «24 000 baisers» («24 000 поцелуев») и «Bien trop timide» («Слишком застенчивый»). Авторы моих песен уже черпают вдохновение для песен в моей биографии и моем состоянии души. Сегодня у меня уже каталог из нескольких десятков практически полностью автобиографических песен.
В начале мая прошлое Жана-Филиппа появляется в новой жизни Джонни Халлидэя. От судьбы так легко не уйдешь. Это случилось на одном из концертов, в Валенсии. В зале – моя мать, с мужем и их двумя детьми, моими сводными братьями! Я не видел Югетт уже года четыре. Я хотел бы забыть об этой части своей юности. Но понял, что способен посмотреть в лицо этой ситуации. Как взрослый. Какое счастье!
Тем не менее, было странно обнимать ее, целовать и называть мамой…
- Заткнись, ты всего лишь сопливый дурак! Это мы делаем диски!
Эти две фразы стали каплей, переполнившей чашу. Именно эти несчастные слова, брошенные Вольфсоном, заставили меня принять решение – прекратить работу на Vogue. И это все из-за того, что я «осмелился» попросить добавить саксофониста, чтобы звучать более роково и улучшить качество моих дисков и моих концертов.
Несмотря на то, что в течение следующих недель я записал «Une boum chez John» («Вечеринка у Джона») с саксофонистом, решение было принято окончательно и бесповоротно.
Это было трудное время, полное скандалов, бешенства, тяжелой работы. Время, когда я радовался жизни, осуществив детскую мечту, и совершенно не беспокоился о финансовой стороне дела. Кое-кто из моего окружения пытался тайком восстанавливать меня против Ли, который тогда занимался всеми денежными вопросами. Перед тем, как он уехал в США, чтобы навестить больного отца, мы поговорили начистоту, уладив все недоразумения. Ли был чист. Спасибо любителям позлословить.
Тогда же мой импресарио Жорж Леру подписал контракт с организатором турне по фамилии Вьерно. Он разрешил ему изучить города, где можно было бы провести мое летнее турне в период между 15 июня и 15 июля. Это был камешек в огород Джонни Старка, который работал с теми же городами. Для меня.
Короче говоря, со всех сторон вставали преграды. Я уже начинал понимать, что нужно было, чтобы кто-то компетентный занялся тем, что начинало обретать форму «предприятия Халлидэй». Предприятия – потому что на горизонте явно забрезжил свет. В конце мая Брюно Кокатрикс, руководитель Олимпии, встретился с Жоржем Леру. После Альгамбры и месяцев колебаний Кокатрикс наконец решился.
- Знаешь, Жорж, твой воспитанник, малыш Халлидэй, я тут подумал … Было бы неплохо, если бы в начале осени он выступил в «Олимпии». Скажем, пятнадцатого сентября.
Действуя, как настоящий «будущий импресарио», Джонни Старк отодвинул мое выступление в Олимпии на двадцатое сентября, чтобы тем самым отметить и годовщину моего выступления в «Альгамбре».
С финансовой точки зрения все начинало налаживаться. В «Альгамбре» мне доставалось 100 франков за вечер. С течением времени эта сумма выросла до 500, 750, 1000 франков… Но расходы были огромны. Первым серьезным улучшением ситуации стал этот контракт с «Олимпией», прогрессивный, как джек-пот: 5% от всего, если сборы не превысят 80 000 франков, 10% - до 100 000 франков, и 13 % - если больше 100 000.
Она красивая, с округлостями в нужных местах и выглядит адски. Она белая, с открывающимся верхом. TR3, подарок Джонни Старка, я уже не мог дождаться ее. Пятнадцатого июня 1961 года, в день моего восемнадцатилетия, я вышел из офиса Triumph, чтобы прокатиться с Крисом, Эдди Митчеллом и Франсуазой – она решила вернуться. Прогулка, фотографии и возвращение; я вернулся один, чтобы отвезти на ужин пресс-атташе компании Triumph. Ее формы, ни в чем не уступавшие линиям машины, не смогли оставить меня равнодушным.
* * *
- Алло, Джонни? Ты не совершишь этого идиотства! Ты ведь не уйдешь от нас? В самом расцвете славы! Это было бы огромной жизенной ошибкой. Алло!
Это Леон Каба, шеф Vogue. Он только что узнал, что я на грани перехода в Phillips. Он посылает меня в Канны, посреди турне. Так как нам больше нечего было сказать друг другу, я ничего и не ответил…
- Алло, Джонни? Ты там? Слушай, мы тут подумали. Вот… если ты согласишься остаться у нас, я подарю тебе Chris-Craft. А хочешь – шикарный Riva (6), дерево с хромированной отделкой. Ты сможешь заниматься водными лыжами!
- Это, конечно, здорово, но в Philips мне уже подарили катер, еще больший, и к тому же лыжи с ним в комплекте.
Накануне, пытаясь увести меня у Vogue, Эдди Барклэй предложил мне спортивную машину с девушкой в купальнике внутри.
Wanted!
Легендарная «контрактная война» могла бы стать сюжетом для хорошей рок-н-ролльной комедии. Она длилась месяц – с середины июня по середину июля 1961 года. И по-настоящему закончилась лишь в суде, двадцать четвертого января 1963 года. Изложу упрощенно, так как речь идет о сложной и тайной войне.
Трое противников: Vogue, Barclay и Phillips. Ставка: моя глотка! И один дополнительный вопрос, чтобы разрешить эту ничью: действителен ли вообще контракт, подписанный моей тетей Элен Мар? Vogue непременно хочет удержать при себе своего «дурачка»-певца, который вознамерился уйти в Barclay заодно со своими коллегами по цеху Эдди Митчеллом и Жаком Брелем. До этого момента все идет хорошо. Чтобы наверняка нас соблазнить, Барклэй, посредством своего адвоката, месье Илуза, предлагает нам деньги и вынуждает подписать дополнительное условие, извещающее о том, что я свободен от обязательств перед Vogue и ухожу в компанию Barclay. Чтобы заверить это условие, он требует еще и подпись моей матери. С Ли и людьми из Barclay мы едем в Монтелимар, где моя мать соглашается подписать этот документ. Вы успеваете следить за ходом событий?
Конец первого эпизода.
Мы снова отправляемся в турне. В новенькой машине, Крайслере, Ли рассказывает мне о своей поездке, заставляя меня пускать слюнки при мысли о Штатах.
- Это здорово, Джонни! Я привез кучу дисков, тоже настоящие бомбы. Чабби Чекер пустил в ход новый танец, твист. Дикий успех имеют Рэй Чарльз с «Hit the road Jack» («Вперед, Джек»), Дэл Шэнон с «Runaways» («Беглянка») и Пресли с «Blue Hawai» («Голубые Гавайи»). В Гринвич Виллэдже только и разговоров, что о двадцатилетнем парне, некоем Бобе Дилане. В самом модном клубе Нью-Йорка, Peppermint Lounge, под Джои Ди танцуют самые красивые девушки мира. Надо пошевеливаться, процесс пошел!
На следующий день мы прибываем в Руайан.
Начало второго эпизода.
Телефонный звонок. Ли берет трубку. Это некий Мервелек. Он сообщает, что компания Phillips заинтересована во мне, и если мы согласны, то двое представителей компании хотели бы встретиться с нами через сорок восемь часов в Биарритце.
В Биарритце мы знакомимся с людьми из Phillips: Луи Азан – артистический директор и Клод Отфёй – юридический консультант. Очень деловитые. Очень профессиональные. Мы все вместе завтракаем. Я не хочу идти в Phillips, поэтому поступаю хитро: иду купаться, загорать. Возвращаюсь за стол, ухожу в туалет. И тут Ли мне говорит:
- Джонни, их предложение гораздо интереснее, чем у Barclay. К тому же Phillips только что выкупил Mercury в Америке и собирается записывать тебя там…
В качестве шутки, чтобы отвязаться от них, я отвечаю Ли:
- Слушай, если в Phillips правда хочет меня получить, пусть хорошо заплатят. Я хочу тридцать кусков. Или они соглашаются, или нет!
Я спокоен. С таким завышением планки они должны от меня отстать.
Сообщение передано. Они в курсе всего. То же самое в Barclay…
Конец второго эпизода.
Мы продолжаем турне по пляжам и концертам. Однажды вечером мы узнаем, что Vоgue – за пять тысяч франков наличными – пытается получить у моей матери подпись, подтверждающую продление старого контракта. Она отказалась это сделать. Тогда они отправляются в Бельгию, к моему отцу, который, очевидно, не откажет.
Война становится все яростнее. Никто не хочет уступить.
Начало третьего эпизода.
По приезде в Канны ставки сделаны. Стало быть, я перехожу в Barclay. Но однажды утром Ли, как бешеный, вламывается в мою комнату.
- Мне звонили из Phillips! Они согласны на те деньги, которые ты потребовал!
Черт! Я же затеял это все как шутку. Как же теперь выпутаться?
Мы вызываем Джонни Старка. Он сводит нас со звездой адвокатуры, господином Бретань. Этот последний, полностью изучив наше досье, советует остановиться на предложении от Phillips. Я соглашаюсь с некоторой неохотой, сожалея о том, что оставляю моего приятеля Барклая, Эдди и других…
Конец третьего эпизода.
Ли сообщает хорошую новость Phillips, которая передает ее… в Barclay!
Начало эпизода четыре.
Как и Джонни Старк, Эдди Барклэй игрок высокого класса, который никогда не проигрывает. В тот же день Эдди прибывает в Канны со своей женой, руководящей командой и армией финансистов.
Боевая тревога.
Вечером я пою в Сен-Рафаэле. После концерта Барклэй появляется в моей гримерке. Старый лис, он взял с собой Жака Бреля, Брюно Кокатрикса, Жоржа Гарварянца – который со своим шурином Шарлем Азнавуром собираются написать мне две песни, - и месье Илуза, своего адвоката. Они приглашают меня пропустить по стаканчику в каннском баре «Whisky à gogo». И там, под таким давлением… я сдаюсь в пользу Barclay. Но, соображая, что совершаю чудовищную ошибку, я звоню Ли:
- Ли, это Джонни. Дуй сюда, похоже, я сотворил большую глупость…
Конец четвертого эпизода.
Ли мчится в Канны. Обозревает стол, угощение, и понимает, в какую западню я попал. Мы вышли.
Начало пятого эпизода.
Ли говорит без обиняков.
- Джонни, ты молод и на тебя легко повлиять. Барклэй машет у тебя перед носом разными радостями жизни, зовет тебя «птенчиком», похлопывает по плечу, подбрасывает тебе девочек… Но в конце-концов, от Phillips его отличают тридцать тысяч.
Он прав. В пять часов утра мы звоним мэтру Бретань. Он соглашается приехать в Канны на следующий день, с контрактами Phillips и адвокатом компании.
Следующим утром, в восемь часов, мы арендуем частный самолет для перелета в Монтелимар, к моей матери с целью получить ее подпись на новом контракте. На этот раз с Phillips. Она не слишком понимает – согласитесь, было отчего! – но соглашается.
Девятнадцатого июля 1961 года я вошел в команду Phillips.
Эпилог.
«Контрактная война» достигла своего апогея, превратившись в гонку преследования, достойную бондианы.
Жорж Гарварянц, написавший для меня «Douce Violence» («Нежное насилие») , будучи не в курсе, чем закончилась финальная «битва», не знает, кому отдать записи. Vogue, Barclay или Phillips? Ни Vogue, ни Barclay не желают терять такую вещь. Они наседают на Гарварянца. Загнанный в угол Жорж идет посоветоваться к Шарлю Азнавуру, который убирает песню в свой портфель… для Phillips.
Двадцать четвертого января 1963 года суд признает недействительным контракт с Vogue, в котором слишком много «условий для дебютанта» и «чрезмерных требований» в пользу компании звукозаписи.
На этой волне я нанимаю в качестве импрессарио Джонни Старка. Vogue, со своей стороны, подписывает контракт с отличным исполнителем англо-саксонского рока по имени Винс Тэйлор, этаким черным ангелом. Винс замечательно поет, у него есть стиль и личность. Он хорош собой. Его радикальная внешность «а-ля Джин Винсент» вкупе с ударником Бобби Кларком могут преподнести сюрприз…
Спешка…
При поддержке Ли, которого приняли в Phillips в качестве артистического директора и продюсера, и Джонни Старка, я меняю направление. Курс на Лондон, столицу, всегда идущую на один рок-шаг быстрее, где в чартах хозяйничают Билли Фьюри, Клифф Ричард и Shadows. Еще никто не говорит о Beatles, играющих в маленьком Ливерпульском клубе «Cavern».
Вместе со своими музыкантами, Жан-Пьером Мартэном, Клодом Хорном, Антонио Рубио, Луи Беллони, Марком Хеммлером и Жаном Тозаном – несколькими неделями позднее они назовутся Golden Strings (Золотые струны) – мы опустошаем магазины музыкальных инструментов.
Лондон. Phillips, Стэнхоуп Хаус на Марбл Арч. Ошеломительный прием. Ли знакомит меня с Джеком Бэйверстоком, арт-директором студий Fontana, и Гарри Робинсоном, одним из лучших аранжировщиков в Европе.
Let’s rock…
С помощью Джо Моретти, «Здоровяка» Джима Салливана, Брайана Локинга и Джорджи Фэйма, и, конечно, Тозана – Ли попросил его сбрить свою не очень-то рокерскую бороду – я, наконец, берусь за самый настоящий рок. Настоящий рок, с репризами в стиле Джерри Ли Льюиса. Для соблазнения нежностью я отлично вооружен двумя песнями, написанными Азнавуром и Гарварянцем, «Douce Violence» («Нежное насилие») и «Il faut saisir sa chance» («Нужно ловить удачу»). Для записи этих двух вещей Джек Бэйверсток предусмотрел полную секцию струнных. Мы на световые годы ушли от жалких записей Vogue.
Я получаю удовольствие! Я понял, что Ли заставил меня сделать правильный выбор, подписывая договор с Phillips. По крайней мере они, похоже, верят в то, что я делаю. Эта вера изрядно поднимает мне дух. Работа на студиях Fontana поставлена так, что их французским коллегам до них очень и очень далеко. Все чётко, отлажено, просчитано. Настоящие профессионалы.
Никому не плевать на вас лишь потому, что вы играете рок. Наоборот, Бэйверсток и Робинсон восхитительным образом лавируют на гребне этой английской музыкальной волны, которая вскоре станет одной из самых крупных музыкальных революций.
С учетом модных тенденций, мы включаем в альбом «Viens danser le twist» и «Let’s twist again», будущие хиты, которые обеспечат мне первый успех в Олимпии.
* * *
Олимпия – главная цель. Я вернусь на сцену как звезда. Сейчас все играют по-крупному. Я ставлю на кон свою карьеру, Старк и Ли – источник существования, Кокатрикс – кредит доверия. А концерт в Олимпии – уже послезавтра…
- Скажи-ка, Жорж, а каков он в жизни, этот твой протеже, мальчишка Халлидэй?
Гарварянц, только что продемонстрировавший Шарлю Азнавуру записи «Douce Violence» и «Il faut saisir sa chance» , ответил:
- Как ты сам сказал, это мальчишка. Хороший парень, вопреки репутации. Сейчас он жутко напуган. Концерт в Олимпии через две недели, а он не знает, за что хвататься. Повидаешься с ним, Шарль?
- Веди его сюда, своего «мериканца». Сделаем ему его Олимпию. То, что он делает, довольно неплохо…
Азнавур принимает меня на своем ранчо в Монфор-л’Амори. Он честен, прямолинеен и прост в обращении.
- Ты, вроде, провел детство на ранчо в Оклахоме? А ну, покатайся-ка верхом! – сказал он мне.
Верховая прогулка длилась 3 часа и у меня, всадника-недоучки, горела вся задница. Когда я нырнул в бассейн, вода чуть не кипела.
Урок первый: переписать мою совершенно дурацкую биографию. Американец, говорящий на ломаном английском с французским акцентом – это вчерашний день.
Шарль Азнавур – первая знаменитость, согласившаяся помочь мне без всяких задних мыслей. Я многим ему обязан, хотя он из деликатности отрицает это. Позднее, он даст мне крышу над головой почти на год. Снова рокерские приключения… Но сейчас мы вместе с Гарварянцем, Старком и Ли готовим выступление в Олимпии.
В ходе репетиций именно Азнавур советует мне сыграть – и спеть – в скетче из фильма «Парижанки» Марка Аллегрэ. Шарль организует ужин с Аллегрэ, а также Вадимом (Роже Вадим - прим.пер.), Гарварянцем и Ли. С Роже Вадимом контакт установился моментально. Тут же в кафе мы и договорились. Азнавур и Гарварянц займутся музыкой к фильму, а я исполню две песни: «Retiens la nuit» («Задержи эту ночь») и «Samedi soir» («Субботний вечер»). Я еще не знал, что на съемках мне предстояло встретить одну из самых больших любовей моей жизни.
«Появление на улице Мальты афиши Джонни Халлидэя, нового короля рок-н-ролла, ставшего идолом подростков в этом году, приводит в отчаяние их родителей. Признаюсь, что, наблюдая за прыжками, конвульсиями и экстатическими дерганьями этого розовощекого блондинистого верзилы, я испытал удовольствие, состоящее из любопытства и удивления, какое обычно испытываешь во время посещения вольера с шимпанзе в Венсенском зоопарке». Примерно такие статьи писала Клод Саррот в музыкальном разделе газеты Monde двадцать первого сентября 1960 года, после моего выступления в «Альгамбре».
Год спустя, практически день в день, Клод Саррот снова отправляется на задание для Monde, на это раз в «Олимпию».
«…Эта публика – стоит ли этому удивляться? – создала себе кумира по своему образу и подобию: высокий парень, простой, учился в метро, профессией овладел с помощью музыкальных автоматов в бистро, и чтобы понравиться, ему больше не нужно впадать в крайности и совершать телодвижения, которыми памятны его первые публичные выступления. Он отрастил длинные баки, сменил черную кружевную рубашку и черные кожаные брюки на смокинг, подобно знаменитым исполнителям, и ныне довольствуется тем, что держит гитару словно автомат, а стойка микрофона заменяет ему бильярдный кий. Его репертуар вам знаком, хотя вы не всегда об этом знаете: там есть и «Souvenirs, souvenirs», и позаимствованная у Азнавура симпатичная вещица «Il faut saisir sa chance». И это множество песен, которые подхватывает хором весь зал, и сопровождают ритмичным хлопаньем поклонники, способно погрузить в гипнотическое состояние самого неподдающегося слушателя. В «Олимпию» я отправилась по служебной необходимости, полная скептицизма и снисхождения. Уходя оттуда, я была если не новообращенной, то, по меньшей мере, изрядно впечатлённой жизненной силой Джонни Халлидэя».
Статья вышла двадцать третьего сентября 1961 года, на следующий день после «премьеры» в «Олимпии». Все это замечательно демонстрирует изменение отношения прессы – весьма непостоянного – на мой счет после «Олимпии».
«Олимпия». Двадцатого сентября все начиналось очень хорошо, были Les Brutos, Юг Офрэ, Бобби Лапуант, Пьер Этэ и джазовая певица Кристиан Легран, сестра Мишеля Леграна.
После антракта, в тумане, я слышу, как Ли объявляет: «А сейчас вот он – Джонни Халлидэй!»
Жуткий страх. Я в панике. Я выхожу на сцену из левой кулисы с песней «Je cherche une fille». В зале весь Париж. В первых рядах – именитые певцы: Шарль Тренэ, Морис Шевалье и мой новый друг – Шарль Азнавур. Никогда еще я не видал столько фотографов и журналистов. Я узнаю лица сидящих в партере: Гарварянц, Вадим, Далида, Люсьен Морис, Саша Дистэль, Режин, Лин Рено…
Атмосферу создают мои настоящие зрители, молодежь с улиц и из предместий, банды, народ из Друо. А насчет остальных, за исключением нескольких человек, я не строю себе никаких иллюзий: полные снобизма люди, не поспевшие за роком, пытаются идти в ногу с музыкой за счет гораздо более мягкого стиля – твиста.
Как гласит легенда, после второй песни под названием «Avec une poignee de terre» («С горстью земли») полковник Жуан встал и прокричал: «Браво, юноша, вы великолепны!». И это вроде как дало сигнал более застенчивым. Не знаю, насколько правдива эта история. Зато знаю другое: после спектакля полковник пришел ко мне в гримерку и поздравил лично.
Брюно Кокатрикс от радости схватил меня в охапку и обнял. Единственное, что он забыл – это вынуть изо рта свою огромную гаванскую сигару.
Финальным номером этого цикла концертов в «Олимпии» - где вплоть до девятого октября я пел с ожогом на щеке – будет демонстрация твиста в исполнении танцоров Халлидэй, обученных Ли…
Моя жизнь начинается! _______ 1. Jean Jaques Debout, песня для фильма «D’où viens-tu Johnny?» («Откуда ты, Джонни?»). 2. Из интервью Курту Лодеру. 3. Vogue LD 543. 4. Флик – слэнговое название полицейского во Франции (прим. переводчика). 5. Спаги – солдат французской африканской конной или танковой части (прим. переводчика). 6. Chris-Craft, Riva – марки дорогих катеров (прим. переводчика).
Я не хочу быть просто лучшим. Я хочу вырасти. Стать настолько великим, чтобы никто не мог добраться до меня. Не для того, чтобы доказать что-либо. Но просто чтобы достичь того, чего должен достичь, когда всю свою жизнь и все свое существо посвящаешь одной вещи.
Джеймс Дин.
Я бросаюсь в бой с "Tutti-Frutti". Неистово. В прерывистом ритме. Взрывной гимн Литтл Ричарда, я выдаю его с безумным видом. Дрожь в ногах. Движение бедер. Гитара-победительница. По окончании песни я сразу же перехожу к следующей – "Viens faire une party", так же как на сцене Гольф Друо. На коленях. В поту. В сливового цвета костюме, который стал мне мал. Народ из Гольфа, со сквера Тринитэ, с улицы Де ля Тур де Дам, - все аплодируют мне стоя и кричат мое имя: - Джонни! Джонни! Другие, гораздо более многочисленные, которые пришли в этот день, 30 декабря 1959, во дворец Маркадэ на запись радиошоу "Парижский коктейль", хотя и остаются сидеть, но тем не менее аплодируют мне. Удивленные. Оглушенные. Они пришли послушать не меня, а Джона Вильямса и, главным образом, великую Колетт Ренар – "Нежную Ирму". Я приветствую публику. Приветствую Филиппа Дюваля, молодого гитариста, нанятого организаторами передачи аккомпанировать мне. За кулисами меня ждет моя тетя Элен Мар, я вижу ее маленькую фигурку, столь дорогую и хорошо знакомую, с сумочкой в руках и в странной шляпке, чуть сдвинутой набок. Она плачет. Толкотня. Смех. Объятия. Похлопывания по плечу. Семья: Ли и Деста. Друзья: Крис, Ади, Жерар, Жако… Высокий светловолосый мужчина средних лет подходит ко мне, улыбаясь: - Браво! Я был в зале. Здорово! У Вас есть импресарио? Звукозаписывающая компания? - Э… Да… Нет… - Я сейчас работаю у Колетт Ренар. Я наверняка смогу помочь Вам. Позвоните мне, мне действительно понравилось то, что Вы делаете. Он протягивает мне свою визитку и исчезает. Его зовут Жильбер Генэ. Но он называет себя Жиль. Как я зову себя Джонни. Вот уже более тридцати лет он работает вместе с неким Роже-Жаном Сети. Тот зовет себя Жан. Как я зову себя Халлидэй. Они начинали с выступлений в качестве дуэта. Затем на пару переквалифицировались в авторов-композиторов. Вполне удачно. Их песню-джекпот, "Toujours dans les nuages" ("Вечно в облаках"), спели по меньшей мере тридцать различных исполнителей. Это не считая оркестровых версий. Они также работали с Андрэ Клаво, и написали для Колетт Ренар знаменитую "Mon homme est un vrai guignol" ("Мой муж - настоящая марионетка"). Все это я узнаю от них самих, когда схожу к ним, на улицу Дюэм в 18-м округе. Предварительно договорившись о встрече по телефону. Это был самый выгодный звонок в моей жизни. И в их, возможно, тоже. Они собираются выдвинуть меня на рынок, давая этим новый импульс своей карьере. Следующие два года они будут следовать за мной повсюду.
* * *
Не магия привела меня на сцену старого кинотеатра Маркадэ Палас. В период между Астором и "Парижским коктейлем" начались кое-какие подвижки. Не то чтобы большие. Всего лишь малость, за которую можно было ухватиться, чтобы не пойти ко дну. "Обладатель настоящего свидетельства прошел выпускные испытания по классу рок-н-ролла, прошедшие 15 июня 1959 года на сцене Трамплин в Гольф Друо при участии журнала. Этот рок-аттестат вручен по окончании обучения Джонни Халлидэй". У меня нет ни свидетельства об образовании, ни аттестата, я не сдавал экзаменов по окончании средней школы, но в день моего шестнадцатилетия я получил диплом рокера. Вот мои университеты! В этом наивном и фантастическом пропуске к славе стоит оценка: "Великолепно". И подписи на дипломе – Анри Лепру, представляющего Гольф Друо, и Роже Фрея, от журнала. Помню, я повесил свой единственный аттестат на стену, рядом с конвертом от диска Литтл Ричарда, с записью "Tutti Frutti". Моя вторая песня-талисман, как и "Party". Деста и Ли переехали в Фонтенбло, и у меня впервые в жизни появилась отдельная комната – только моя. На стенах висели изображения Брижит Бардо, Рики Нельсона, Элвиса Пресли, братьев Эверли, и одна джазовая афиша – Мезз Меззроу – все они обрамляли маленькое распятие с висящими на нем четками. Крещеный, но не посещающий церковь! На каминной полке парусник - "Rock-n-roll", маленькая фигурка лошади из белой кожи и марокканская ваза мирно уживаются с фотографией Десты и Менэн в рамке. Возле кровати, с другой стороны старого кожаного кресла мой музыкальный угол: гитара, проигрыватель "Teppaz" и куча пластинок. Только отборные представители той лучшей из эпох в знаменитой серии "Класс 1955". Элвис Пресли, Чак Берри, Эдди Кохран, Литтл Ричард, Бадди Холли, Джин Винсент, Чарли Рич, Карл Перкинс, Рой Орбиссон и Джерри ЛиЛьюис – из рокеров. Хаулин Вольф, Руфус Томас и Би Би Кинг – от блюза. Кантри-музыка - это Джонни Кэш. Спокойная музыка – "The Platters". И, наконец, несколько зажигательных групп: "The Penguin", "The Cadilacs"… "Класс 55" - это просто высший класс. Год всех талантов! Итак, у меня есть своя комната и… девушка. Даже лучше – невеста! Ее зовут Клод. Она красива и нежна. Она живет в Бекон-лез-Брюийер и регулярно приходит в Гольф со своей сестрой. Моя первая серьезная история, и потому незабываемая… Я продолжаю искать себе подработки и ходить по собеседованиям. Иногда мои встречи весьма странны. Например, один надушенный и наманикюренный фат, который положил мне на колено свою пухлую руку, пока я пел, и начал, задыхаясь, нашептывать мне о "милостях", которыми собирался меня осыпать. Удар гитарой по голове успокоил его и заставил держаться на расстоянии. Но настоящее начало всему положила Роберта. В артистической среде она была известна тем, что помогала и молодым певцам и тёртым калачам. Она согласилась встретиться с Ли и со мной. - Рок не тот стиль, который можно с легкостью навязать, - сказала она моему "американскому кузену", - но этот парнишка хорошо поет, и он неплохо держится. Пусть он встретится с одним моим другом, Пьером Мендельсоном. Я иду к Мендельсону. - Что ты можешь мне показать? Я пою ему "Party" Пресли. Он аплодирует! Абсолютная удача! Кто знал, что именно этот парень написал французский текст к "Party", моей песне-талисману? Впрочем, на партитуре "Viens faire une party", которую несколькими месяцами ранее я стащил в "Эдисьон Сальвэ", было указано его имя, но я не обратил на это внимания. Вот история моего ангажемента в "Парижском Коктейле". И вот как я познакомился с дуэтом Жиля и Жана. Проблеск в конце тоннеля!
* * *
Бай-бай, пятидесятые. Привет, шестидесятые. 1960-й! Франция учится подсчитывать разницу с новым франком Пинэ2 в то время, как Алжир строит свои первые баррикады. Америка идет выбирать Джона Фитцжеральда Кеннеди, самого молодого президента за всю свою историю. Андеграунд постепенно продвигается. Писатель Джек Керуак становится духовным гуру "Поколения битников". Что до музыки, то в ней наблюдаются положительные вибрации. Лео Фендер патентует свою несравненную электрогитару, блистательный Stratocaster3. В Ливерпуле Джон Леннон, Стюарт Сатклифф (до прихода Пола Маккартни), Джордж Харриссон и Пит Бест (которого впоследствии сменит Ринго Старр) не знают, как окрестить свою рок-группу. Они колеблются между "Johnny and the Moondogs", "Buddy Holly Crickets" или "The Silver Beatles"… В 1960-м летчик американских ВВС Карри Грант устраивает вечеринку. Элвис замечает среди приглашенных девушку, одетую в матроску и короткие белые носки. Ее имя Присцилла. Она дочь Анны Болье и лейтенанта ВМС Джеймса Вайнера, погибшего в авиакатастрофе за несколько недель до ее рождения. Анна снова вышла замуж, за Джозефа Болье, капитана ВВС. "Королю" двадцать четыре года. Присцилле четырнадцать. Он хочет сделать ее своей королевой… В 1960-м Рой Орбиссон записывает "Оnly the lonely", а Бренда Ли – "I`m sorry". В том же году я записываю свой первый диск. Жак Вольфсон, бывший фотограф, артистический директор Vogue. Будучи очень важной и влиятельной персоной в своем деле, он взрастил целую плеяду доходных артистов: Сидни Беше (умерший годом раньше, и которого классифицировали как настоящее золотое дно), Колетт Ренар, Марино Марини… Когда, в начале января я появляюсь в его конторе – Рю де ля Отфёй, 54 – в компании Жиля и Жана, я не могу сдержать улыбки. Человек, отхвативший лучшую часть пирога вселенной парижского шоу-бизнеса – копия Ришара Антони4. Маленький, полноватый, он воплощает собой образ среднего француза. Я улыбаюсь, потому что представил его в баскском берете, войлочных тапках с мехом внутри и с длинным батоном хлеба в руках. Он выглядит немного старомодно, но я многим ему обязан. - Мне хорошо отзывались о тебе! Спой-ка мне что-нибудь… Он выжидательно смотрит на меня, похожий на большого кота. Направив на него гитару, я выдаю "Laisse les filles" ("Брось девчонок"). "С Клод вчера вечером перед музыкальным автоматом рядом с баром, мы танцевали, было весело, пока не явилась моя матушка. Брось девчонок, о-о-о, брось девчонок. Поверь мне, ты сейчас нарываешься на такие неприятности. Брось девчонок…". В полном молчании Вольфсон слушает слова, наблюдая за моими движениями. "Брось девчонок" - это композиция Жиля и Жана. Плюс Джонни Халлидэй. Мне было очень важно, чтобы моя невеста Клод фигурировала в этой песне, отражающей обстановку в Гольф Друо... и в нашей квартире, когда моя тетка просила меня не связываться с девушками, а Ли советовал пользоваться случаем и брать от жизни все! Это наша песня. - Будем записывать на следующей неделе, - сказал Вольфсон. Он даже голос не повысил. И лицо осталось бесстрастным, словно у игрока в покер. "Poker face!" В действительности этот полноватый мужчина, поклонник США и джаза – авангардист. Нацеленный в будущее, он тоже осознает силу и могущество заокеанского рока. Возможно, что со мной его ждет удача. Кто знает, может, этот шустрый Джонни станет французским Пресли. Холодным днем 16 января 1960 года я снова появляюсь в офисе Вольфсона, одетый в светло-бежевое пальто и серый фланелевый костюм. На этот раз со мной пришли тетя Элен Мар и Ли – чтобы подписать контракт. Верный своей легенде, Ли сразу же начинает играть перед нами в… ковбоя. Слово "эксклюзивный" выводит его из себя. Он встает, и увлекает нас с тетей за собой к выходу. Арт-директор, словно огромный кот, улещивает и успокаивает его, говоря о том, что "это такой исключительный шанс, который выпадает лишь раз в жизни". Моя тетя запаслась письмом от моей матери, позволяющим ей заниматься моими делами и путешествовать со мной. Этому письму уже несколько лет. Тетя подписывает то, что предлагает ей Vogue: контракт начинающего артиста, без гарантий, без указания минимального вознаграждения, дающий мне право лишь на 4% от продажи каждого диска. Элен подписывает и тот параграф, что так пугает Ли, знаменитый 10-й пункт: "Контракт заключается сроком на 1 год, с эксклюзивным правом продления еще на 5 лет, начиная со дня истечения текущего периода". С правовой точки зрения, моя тетя не имела права подписывать такой документ. Это могла сделать лишь моя мать. Но Югетт сейчас живет в Гренобле, с мужем и двумя сыновьями. Пришлось бы с ней связываться, все ей объяснять, вызывать ее сюда или посылать ей бумаги. Но у нас не было времени. Я был слегка разочарован тем, что не мог сам подписать свой первый рокерский контракт, но в 1960-м году единственным правом подростка шестнадцати с половиной лет от роду было право не вякать. Самым забавным в этой истории было то, что этот чертов контракт не был ни составлен, ни подписан по всем правилам. Это был частный договор. Не официальный. Потому, когда я, к всеобщему изумлению, стану звездой – как это тогда называлось, – и мое имя будет провоцировать истерию и приносить миллионы франков, этот дурацкий клочок бумаги станет источником безжалостной войны между Vogue и Phillips. Кошмарное противостояние, в котором оказались замешаны даже знаменитости того времени – Эдди Баркли, Шарль Азнавур и многие другие. Это была сумасшедшая история, которая позже помешает Ли издать книгу воспоминаний. Был или не был тот договор действительным, но тем же вечером мы с Крисом столь успешно отметили это событие, что Ли пришлось нести меня, мертвецки пьяного, до кровати. Двенадцатого февраля мне назначена запись в крохотной студии на улице Жувенэ, в 16-м округе. Я – само спокойствие, зато Ли - настоящий комок нервов, и руководство запросто могло в любой момент выставить его вон. Вольфсон решил, что музыканты будут играть без нот, и что я буду записываться с оркестром, вживую. Так и сделали. Я аккомпанирую себе на гитаре. Рядом со мной три джазовых музыканта, в том числе бывший ударник Клода Лютера и басист Лео Пети. Ли, не переставая нервничать, подтверждает: - Да, в Нэшвилле именно так и записывают. Каждый импровизирует по-своему. Это добавляет естественности. Это очень "exciting!". Мы едва ли потратили три часа, чтобы записать четыре песни на двухдорожечный магнитофон. "Вы будете поражены, как никогда, слушая Джонни Халлидэя!" Рекламные афиши я увидел прежде, чем мне в руки попал собственный диск. Johnny Hallyday! Негодяи! Они написали мое имя с орфографической ошибкой! Заменили I на Y! Johnny Hallyday. Отныне мое имя будет писаться именно так. Вот пример определяющей "опечатки". Эти два Y принесут мне удачу. Четырнадцатого марта мой диск выходит в продажу. Ему присвоен номер ELP 7750. Заглавная песня - "T`aimer follement" ("Безумно любить тебя"), французская адаптация "Makin’ love", уже исполненная Далидой. Песня на английском "Oh oh baby" написана Ли Халлидэем (его псевдоним теперь тоже пишется через два Y). Две другие песни – "J’étais fou" ("Я был глупцом") и "Laisse les filles" - сочинены Жилем, Жаном и… Джонни Халлидэем. Хотя именно я сделал почти всю работу! Ну и ладно, все равно мне нужны "крестные", чтобы было на кого опереться и у кого спросить совета. Чтобы сэкономить, шишки из Vogue приказали, чтобы обложка альбома была исполнена в черно-белом цвете. На коленях, в черной рубашке с серебряными полосками и черных брюках – именно таким я впервые появляюсь на полках музыкальных магазинов. Но я не мог позволить себе пропустить собственное появление в Гольф Друо. Анри Лепру почти благоговейно вставил "T`aimer follement"в Selecmatic 2000. Несмотря на то, что Крис думает, что этот альбом "не звучит, как рок-музыка", Клод Муан, неизменный Шмолл, больше не считает меня "малышом". Я только что завоевал его уважение. Я это сделал! Я открыл священную дорогу, по которой устремятся десятки групп. Предана забвению старая история с кражей дисков. Глаза в глаза, в присутствии Длинного Криса (тогда еще без вечных "Дальтонов" (марка очков – прим. перев.)) и Дани Логана (который тогда еще не успел основать группу "Пираты"), мы пожимаем друг другу руки на манер черных американцев. В счастье и в роке! Никогда больше Эдди не назовет меня малышом. Наша дружба родилась в тот день, в шестидесятом. В течение тридцати шести лет Шмолл всегда будет рядом со мной. Когда я был на самом дне (что случалось со мной много раз), он был единственным, кого я хотел звать, и кто всегда отвечал на зов. В Vogue Жак Вольфсон и Клод Вольф – пресс-атташе компании звукозаписи и муж Петулы Кларк, другой крупной звезды этой же компании, – воюют между собой из-за меня. Вольфсон, пользуясь весьма образным языком, обзывал "придурками" всех, кто препятствовал мне, ограничивая мою карьеру одной этой 45-оборотной пластинкой. - Смейтесь, смейтесь, толпа идиотов! У парнишки талант! Вы еще увидите! Куча придурков. Он произносил "идиот" по любому поводу, как сейчас вставляют "fuck" или "enfoiré". Для прессы я придумал себе положительную биографию, в которой я представялся как человек, хорошо чувствующий себя на широких просторах. "Джонни Халлидэй, юный американец, рожденный в Оклахоме, во французской среде". Я прибавил упоминание о "ковбое". Взяв себе боевую фамилию Халлидэй и сценические костюмы кузена, теперь я позаимствовал у него и его личность. С его благословения. Без лишнего смущения, с акцентом района Тринитэ я толковал журналистам о детстве, прошедшем в Оклахоме, на ранчо моего отца. Как я рос среди лошадей. Все нашло выход: тоска по отцу и своим корням, необходимость иметь семью, потребность в надежности. Какое удовольствие так лгать! Вопреки всему, что было сказано и написано, этот первый диск не имел большого успеха, отнюдь. Встречали его прохладно и иронично. Даже пренебрежительно. Но надо признать, что Вольфсон и Вольф – двое волков Vogue – из кожи вон лезли, чтобы изменить ситуацию. Неопределенность в планах длилась ровно месяц. Месяц, пока песня не взлетела. Я все-таки верил. Однажды, спустившись в метро, в переходе я увидел мальчишек, поющих мою песню. Они подражал тембру моего голоса, моим модуляциям. В головах у них была "Laisse les filles", а не "T`aimer follement". Но Вольфсон настаивал на "T`aimer follement", и эта песня вызвала настоящую полемику. В эфире на Europe 1, Люсьен Морис, программный директор станции и ведущий передачи "Дискобол", разбивет мой диск и заявляет: "Это был первый и последний раз, когда вы слушали Джонни Халлидэя". И тотчас ставит версию "T`aimer follement", записанную Далидой. Объяснить этот жест очень просто: Морис в то время – муж знаменитой певицы… Но Вольфсон и Вольф умеют хорошо работать. И у них есть связи! На той же радиостанции работают два джаз-маньяка, Даниэль Филипаччи и Франк Тено, ведущие одновременно "Для тех, кто любит джаз", и новую программу "Привет, друзья" - им этот жест кажется несправедливым и нетактичным. Начиная с того дня, как Люсьен Морис разбил мою пластинку, Даниэль и Франк ставили ее по два раза за послеполуденный эфир. Клод Вольф, бывший водитель Сидни Беше, человек, который за словом в карман не полезет, проассоциировал эту выходку Мориса с поступком представителя американского радио Уолтера Филдса, который в 1955 году, заявил в эфире: "Рок-н-ролл должен исчезнуть. Отныне вы больше не услышите рока. На этой неделе на KWK мы побьем все пластинки Элвиса Пресли!".
Семнадцатого апреля 1960 года черное солнце рока сожгло Эдди Кохрана – одного из моих любимых певцов, создателя мировых хитов "Summertimes Blues" и "C’m’on everybody". Он погиб в автокатастрофе в нескольких километрах от лондонского аэропорта. Джин Винсент, божественный Жежен, сопровождавший его, чудом остался жив. В тот же день Вольфсон представляет меня Эмэ Мортимер, продюссеру телешоу "Школа звезд", в которой состоявашаяся звезда берет шефство над дебютантом. Она послушала диск, похоже, он пришелся ей по вкусу… как и сам певец! На этом свидание и закончилось. Назавтра Клоду Вольфу звонит встревоженная Эмэ Мортимер: - Клод, танцовщик, подопечный Лин Рено, заболел. Ну вот я и подумала, что "малыш Джонни"… Восемнадцатое апреля 1960 - дата историческая. "Малыш Джонни", умирающий от страха, красный как маков цвет, отвечающий только "да" или "нет" (это оттуда мое прозвище "певец да-нет") на вопросы, которые задают ему Лин Рено, его телекрестная, и Эмэ Мортимер. Самое важное, что мне дают спеть "Laisse les filles" в своей манере. Так, как в Гольф Друо. С разболтанными движениями. Повторяя старый трюк танцовщицы фламенко. Движение бедер. Резко и нервно! После передачи Лин Рено, которая впредь всегда будет защищать меня от всяческих нападок, пришла ко мне в ложу. - Продолжай! У тебя есть все для того, чтобы стать звездой! Комплимент, который мигом заставил меня забыть о сарказме и многозначительных улыбках случайных музыкантов – ударника, басиста и пианиста, – которые играли со мной во время выступления. "Школа звезд" - трамплин для диска. С 30 000 проданных экземпляров до 100 000 буквально за несколько дней. Невиданный успех для неизвестного певца, появившегося с абсолютно новым и неизвестным жанром. Многочисленны были и критические отзывы. Эме Мортимер и Лин Рено получают впечатляющую корреспонденцию от недовольных и возмущенных людей. Диск становится событием, но моя карьера не движется. Никаких предложений ангажемента. Ли ободряет меня. - Ты - Мустанг, чистокровка. Раскрывайся, - без конца повторяет он. - Отрабатывай сценическую игру, голос, взгляд, гитарные аккорды. Сделай свой персонаж более ярким! Чтобы я не терял формы, он устраивает мне новые концерты на американских базах, располагающихся в окрестностях Парижа, где он продолжает продавать страховки. Я пою на английском офицерам и солдатам…
Гордый своим успехом, Вольфсон уже готовится записывать вторую "сорокопятку". В мае я возвращаюсь в студию. Все одно и то же: джазовые музыканты, импровизации и быстрые записи. Несмотря на то, что моя гитара цвета розовой семги, а вырез черной рубашки со стоячим воротником чуть ли не открывает пупок, я чувствую, что музыканты смотрят на меня иначе. Еще не с уважением, но уже с некоторым "признанием". Заглавную песню диска "Souvenirs, Souvenirs" ("Воспоминания, воспоминания") написали Бонифэ и Кобен. Следующие две принадлежат Жилю, Жану и Д. Х., "Je cherche une fille" ("Я ищу девушку") и "Porquoi cet amour" ("Почему любовь"). Последняя песня, "J’suis mordu", это адаптация "I got stung" Пресли. На этот раз альбом выходит в цветной обложке, на которой я изображен в костюме цвета цикламен, играющим на гитаре. Эту обложку я вешаю на стене в своей комнате, рядом с "Laisse les filles", между портретом Рики Нельсона и афишей Элвиса. Одна телепередача, одна шумиха, два диска, начало успеха: мне не хватает только импресарио. Vogue решает взять Жоржа Леру, который занимается карьерой и имиджем Петулы Кларк… Леру, здоровенный мужик, бывший кетчер (принимающий в бейсболе. – прим. перев.), знаменитый своим умением наорать, тонкими усами, сигарами, гавайскими рубахами и знанием своего дела. Деста и Ли хорошо знали Леру. Они работали с ним несколькими годами ранее. Между Ли и "великолепным Жоржем" атмосфера напряженная. Однажды, когда мой кузен пришел в контору Леру без предварительной договоренности, этот последний выставил его вон. Ли, всегда быстрый на рукопашные разборки, тогда чуть не набил ему морду. Ради меня эти двое заключили мир. Мы не подписываем контракта. Хватает одного рукопожатия. Работа по старинке…
"Souvenirs, Souvenirs" выходит в июне и хорошо продается. В моем контракте изменения: мои отчисления поднялись с 4% до 5%5. Леру не теряет времени. В июле он добивается для меня контракта с "Vieux Colombier" в Жуан-ле-Пэн. Но Vogue не дал аванса на расходы. Гитары, костюмы, все это на мне. Какая разница… Тринадцатого июля 1960 года я сажусь в поезд на вокзале в Лионе. Тетя отправляется со мной. Даже летом она как всегда носит забавные маленькие шляпки. Я грущу. Клод, моя невеста, бросила меня. Она меня редко навещает. И как она говорит – или скорее, говорят ее родители: "Рокер – это несерьезно. У этой профессии нет будущего". На Лазурном берегу я утешаюсь с Мишлин, которая впоследствии станет женой Дика Риверса. Каждый вечер я сматываюсь из "Palais Doré" где мы арендуем студию. Нежная Мишлин ждет меня на улице. "Vieux Colombier" вечерами забит до отказа. Я обретаю поклонников, которые станут друзьями: Дора Долл, Юг Офрэ, Карлос и Катуш Долто – дети детского психолога Франсуазы Долто, Саша Дистель и Шарль Трене. Это тот самый Шарль Трене, который спустя два года, не колеблясь, заявит в самый разгар периода йе-йе: "Танго – это танец стариков, а твист – танец молодежи!". Именно во "Vieux Colombier" в Жуан-ле-Пэн – на летней площадке парижского "Vieux Colombier", основанного Аннет Бадель, я и учусь по-настоящему работать на сцене. Я учусь разогревать зал. В то же время я путешествую и по другим городам – Сен-Максим, Ницца… Тетушка занимается финансовыми вопросами и ведет переписку с Леру. Ее письма – образец стиля! Он подробно описывает все: затраты, цены на угощение, реакцию публики, поведение фанатов, обстановку в залах, прикидывает возможности турне в Европе. Но что больше всего занимает Элен Мар, это девушки. Толпы юных загорелых красоток, которые вертятся возле ее "маленького Жана-Филиппа". Чехарда продолжается. Я должен играть осторожно: делать то, что мне нравится так, чтобы это не вызывало недовольства тетушки, и особенно не обижать эту очаровательную старую даму, которая продолжает вести себя так, будто мне всегда будет десять лет. Флиртуя на пляже, я издали вижу ее приближение – легкое платье и большую соломенную шляпу. И тогда я прячусь. - Жан-Филипп не с вами? – спрашивает она моих друзей-подруг. – Сегодня ночью он кашлял, и я волнуюсь… Трудненько приходится рокеру, настоящему и отчаянному, которого каждый вечер бурно приветствуют сотни группи и молодых бунтарей.
Тем летом я открыл для себя Сен-Тропе, восторгаясь, как ребенок, при виде белоснежных вилл. Больше всего меня восхищали домовладельцы, завтракающие на солнышке возле великолепных бассейнов. Тем летом 1960 я поклялся себе, что у меня тоже будет вилла в Сен-Тропе… В августе я схватил пленочную ангину. Попал в больницу. Леон Каба, бывший тогда директором Vogue, навестил меня со своей женой. Они принесли подарок. Я открыл пакет и развернул красоту… полосатая мольтоновая пижама. Три месяца спустя, проверяя выписки по отчислениям, я обнаружил, что стоимость пижамы мне из них вычли. Я еще нахожусь в больнице, когда приходит хорошая весть. Жорж Леру убедил Рене Голя, директора "Альгамбра-Морис Шевалье" и его владелицу, мадам Брето взять меня на роль "английской знаменитости", третьим номером в первом отделении шоу Раймона Дево. Браво, Леру! "Усатик" здорово поработал. После провалов в "Бобино" и "Олимпии" ("Это никогда не пойдет!"), мой импрессарио, отчаявшись, ухватился за "Альгамбру". Весьма деликатная миссия. Между Леоном Каба – "человеком, у которого змеи в карманах", - агентством Vogue и управляющими "Альгамбры" не все гладко. Ни один артист из тех, с кем работает это агентство, не выходил на сцену этого почтенного мюзик-холла, который разрушат в 1967. Впоследствии я узнал, что Каба и даже Вольф больше не верили в меня. Они были уверены, что "феномен Халлидэя" не переживет лето. Было приказано сбавить обороты! Не теряй времени и сил, - говорили они Вольфсону. - Парень перегорает". Но Леру – работяга. Он продал меня, как профи. Рене Голя. И старой мадам Брето, которая никогда не слышала о роке. Раймону Дево, остававшемуся совершенно невозмутимым. "Халлидэй – это нитроглицерин!6 Потрясающая реклама для вас. Потом, когда он станет знаменитым, вы сможете говорить: вот "Альгамбра" - место, где родился французский рок!". Миссия невыполнима. Но для Леру невыполнимого не существует. Он нападает. Соблазняет. Договаривается. И он получает контракт. Контракт с оговорками. Да, с условием, что я буду исполнять не более трех песен! Да, с условием, что буду хорошо себя вести. Да, с условием, что я никого не буду шокировать! И они не будут разочарованы!
Я должен начать двадцатого сентября… Париж. До "Дня J" девятнадцать дней… Мне нужен настоящий сценический костюм. Уже непозволительно выступать в старых костюмах Ли. Крис делится идеями: - Цвет рока – черный. Ты будешь петь в черном. Нужно нечто среднее между средневековым принцем и ковбоем. Деста уже несколько месяцев беременна, но она все равно сопровождает нас на Елисейские поля. Ткани мы выбираем у Макса. Покрой взяли тот же, как и у костюма, в котором Джин Винсент изображен на обложке диска "Vincent rocks and the Blue Capes Roll". Жежен, которого я видел двумя годами раньше на сцене "Олимпии"… Изготовление парадных одежд поручено нашей соседке по улице Тур де Дам, мадам Леклер. Повелительница ножниц соорудила мне два костюма в рекордно короткие сроки. Первый в стиле "Rock classe 55": черная рубашка в золотую полосочку, кожаные брюки и замшевые черные ботинки. Don’t step on my black suede shoes… Второй - помесь испанского стиля сверху – рубашка из черного кружева – и шика в стиле кантри-вестерн снизу: атласные брюки с серебряной отделкой и черные лаковые туфли. Мне нужен талисман. Им станет маленький золотой скарабей висящий на золотой цепочке. "В день моего рождения скарабей умер. С тех пор я ношу его на шее". Также мне нужен особенный сценический эффект. Однажды, во время репетиции с Ли, я падаю на пол, затем приподнимаюсь, раздвинув колени, продолжая при этом петь и играть на гитаре. - Запомни это! – кричит Ли. Я готов.
* * *
"Альгамбра-Морис Шевалье", двадцатое сентября. Вечер премьеры. До "Дня J" двадцать минут. За эквилибристами выходит пятерка очаровательных кубинских певиц – в категории "американская знаменитость". Хорошая работа. Ясная. Четкая. Отрепетированная до мельчайших деталей. А я стою в кулисах, и я весь взмок от напряжения. Зал переполнен. Внизу те, кто "против". Наверху те, кто "за". В партере весь Париж: звезды, журналисты, буржуа. Старики! На балконе – банды: Сактос, Сквер Тринитэ, Республика, Бастилия, Гольф Друо, "Снэк-Спот", черные куртки с окраин у ограждений. Молодежь! Кубинки заканчивают свое выступление. Поклоны. Вежливые аплодисменты. Умеренный успех. Теперь я. Раздвигается занавес. Ли советовал мне начать осторожно, с "T`aimer follement". Но я начал с "J’suis mordu", которую сначала припасал на закуску. Очень энергичная. За мной на сцене пианист, Марк Хеммлер, и гитарист, Жан-Пьер Мартен. Двое молодцов. Остальные музыканты, работающие в "Альгамбре", в роке ничего не смыслят. Наверху мои приятели уже поднимаются, жестикулируют, кричат мое имя. Внизу изумление и ступор: лёд! Затем добрый семейный хит "Tutti Frutti" - чтобы расшевелить этих истуканов. Началось. Нервы. Злость. Мне больше нечего терять. Во всяком случае, я понял, что эти, внизу, не хотели меня. Тогда я пою для галерки. Но даже в партере мнения разделились. Пары ругаются. Оскорбления. Крики разочарования. Мы больше ничего не слышим. Хаос. Но самое классное впереди. Третья песня… Пока идет вступление к "Souvenirs, Souvenirs", я падаю на пол и начинаю потихоньку подниматься на колени, не прерывая ни песни, ни гитарных аккордов. Балкон взрывается весельем. Партер - негодованием. Пока я лежу на сцене, поле моего зрения ограничивается потолком и моими единственными фанами: орущие рты, лес поднятых рук. Я больше не одинок. Я исполнил этот мой сценический трюк! Мой фирменный знак… Внизу Ли, страшно возбужденный, бегает туда-сюда, трется между самыми разъяренными зрителями. Беспорядок кругом неописуемый. За кулисами рвет на себе волосы Голя: - Скандал, настоящий скандал! Такое я вижу впервые за тридцать лет моей карьеры… Выходя на сцену тем вечером, я собирался обольстить, завоевать, очаровать, щедро одарить своей огромной невостребованной нежностью. Еще один способ отыскать теплоту, утраченную слишком рано. В очередной раз я делюсь собой с другими, а меня отталкивают. Бросая вызов, я начинаю четвертую песню. К черту этот контракт! К черту этих хулителей, руководимых Далидой и Анри Сальвадором; этот последний уже записал диск пародий на рок, с текстами Бориса Виана… В своем костюме принца рок-н-ролла я, судя по всему, становился принцем суматохи. Назавтра ежедневные газеты разнесли меня в прах…
В Le Parisien Libéré Жан Жукэ желчно комментировал: "Джонни Халлидэй, "юный принц рок-н-ролла", как скромно написано о нем в программке. Этот красавчик блондин восемнадцати лет ходит вразвалочку, валяется по полу и продолжает играть на гитаре и издавая пронзительные вопли, отдаленно похожие на пение, которые, как нам говорят, он сочиняет, слушая Брамса. Выглядит все это как шутовская комедия, и возможно, что и сам он в это не верит. Самые разнообразные телодвижения сопровождают песни". Комедия… В La Croix Анри Рабин столь же жесток: "Эта программа заслуживает резкой критики. Джонни Халлидэй, плохо подражающий знаменитому Элвису Пресли, навязывает публике малопонятный акт истеричного эксгибиционизма, что неминуемо приведет его к заключению в отделение для буйнопомешанных". Псих... Статья Жильбера Блоха в L`Umanité была того же сорта: "Джонни Халлидэй, карикатура на худших представителей американского рока. Однако в программе он назван принцем рок-н-ролла". Карикатура... Хуже не придумаешь! Я был готов разрыдаться. Но Ли и Леру считали иначе. - Малыш, мы победили! Победили! Понимаешь, об этом заговорили. Это событие... Ты создал событие... Практически ни слова о Дево, звезде "Альгамбры" - всё только о тебе, третьесортной англоязычной звезде, которую взяли по протекции. Это же здорово… "Лучше сдохнуть, чем остановиться!" Это было так "хорошо", что Голя захотел меня выгнать! Отзывы, которые мы предпочли бы забыть и жесты, которые навсегда останутся в памяти. Вчера, после моего краха один великий господин концертов нашел время прийти с поздравлениями ко мне в гримерку. Это Морис Шевалье. Великий Момо был полон энтузиазма. Именно он несколькими годами раньше сказал мне: "Малыш, ты позаботься о своем появлении и твоем уходе со сцены. А между тем, просто пой!". Юг Офрэ и танцор Ролан Пети, они тоже повели себя великолепно. Поскольку я тем вечером пребывал в разочаровании, поздравления от Мориса Шевалье согрели мне сердце. А сегодня позиция Дево вернула меня к жизни. - Если ты прогонишь малыша, я уйду вместе с ним, - заявил мужественный комик бедному Голя. Вот тут я успокаиваюсь. И на протяжении следующих трех недель катаюсь по сцене. Каждый вечер. Спасибо, Дево!
В знак уважения Гольф Друо становится штаб-квартирой "Клуба Джонни Халлидэя". В раздевалке у Бореля, в Гольфе, в тесном промежутке между висящими пальто я вижу огненную девицу, которая мне очень нравится. Ее зовут Франсуаза. Она парикмахерша. Живет в Венсенн. Мы встречаемся все чаще и чаще. Семья не одобряет этой связи. Тетя Элен теперь пишет Жоржу Леру письма с просьбой помешать моим встречам с этой девушкой. Деста, недавно родившая Кароль - "Oh, Carole, ne me regarde pas comme ça" - тоже подключается и подливает масла в огонь. Однажды вечером, на гастролях, женщины, продолжающие руководить всем моим существованием, включая личную жизнь, решают помешать моей новой невесте пройти ко мне в отель. Ну, это уже слишком! Впервые в жизни я применил шантаж. - Если Франсуаза не будет спать со мной, я больше не пою. Вам решать… Я хочу управлять собственной жизнью и карьерой сам. А если мне так захочется, я буду гулять и вовсе с двумя девушками одновременно. Мне тогда нравилась и Марина, роскошная блондинка из семьи киношника Франсуа Райхенбаха. Того самого Райхенбаха, который в следующем году снимет "события" в "Палэ де Спор" перед тем, как сопровождать меня в Штаты. Леру не возражает насчет девушек. Напротив. Он считает, что это полезно для моего имиджа и для прессы. Со мной Жорж блистает… Однажды в Жуан-ле-Пэн, на выходе из "Vieux Colombier" банда хулиганов, вооруженных ножами, захотела нас ограбить. Драка. Явились полицейские. Один из хулиганов, убегая, бросил свой нож. Жорж его поднял. Полицейские решают, что это он нападал. Арест. Он выйдет назавтра, после ночи, проведенной в участке, его любимая рубаха – с волнами и серферами – вся измята…
На волне, поднятой незабываемым выступлением в "Альгамбра", я записываю одну за другой две новые пластинки на 45 оборотов. Itsy Bissy teenie weenie yellow polkodor bikini…, самая дурацкая вещь из всего, что я когда-либо пел, стала основной песней моего третьего альбома. Вопреки всему "Itsy bitsy petit bikini" оказалась успешной. Самое смешное, что эту песню, исполненную сначала Люсьеном Морисом, потом перепела... Далида. На этот раз не будет диска, разбитого в эфире. Не будет скандала. Кроме того, между двумя записями мы работали, импровизируя и дико торопясь. Единственный позитив: в этом оркестре работает Жан-Пьер Мартен, мой гитарист из "Альгамбры". Марсельский "Альказар" - это барометр Франции в отношении зрелищ. Выступить в этом зале – идея фикс самых великих артистов. "Альказар", обязательный для всех музыкантов этап, имеет на своем счету множество сломанных карьер и открытых талантов. Там дебютировал Ив Монтан. И там я прошел свое второе настоящее испытание, после концерта в парижской "Альгамбре". Публика в "Альказаре" либо "за", либо "против". Приговор выносится безотлагательно. Если вы понравились зрителям, они покажут вам это, стремясь прорваться на сцену. Если вы выступили плохо, вам дадут это понять, бросая мелочь: "дзынь-дзынь-дзынь". Меня поджидали. Вся региональная пресса в полном составе готовилась устроить мне праздник. Чтобы не отставать от парижских коллег. Борзописцы с юга тоже принеслись на запах сенсации. Их расчеты не оправдались. Потому что, как поется в песне, Марсель раскрыл мне свои объятия.
* * *
В "Альказаре" яблоку негде упасть. Партер, балконы, галерка и проходы переполнены. Мой оркестр пополнился. Механик Жан Рензюлли позакомил меня с двумя местными парнями, Антонио Рубио и Луи Беллони, хорошо знающими свое дело. Антонио басист, а Луи ударник. Бывшие джазовые музыканты без труда изменили свой стиль, приправив его роковыми специями. Первая часть концерта отдана певице Джун Ричмонд. Она первой и нарвалась на неприятности. Люди не дают ей петь, они скандируют мое имя. Жарко. Обжигающие. Знойно… С первого такта зал взрывается в исступлении, хором повторяя припев "Laisse les filles". Когда я упал на колени возле контрабаса Рубио, весь зал поднялся, оглушительно аплодируя. Невиданно! Я пою более полутора часов, чувствуя поддержку этой потрясающей и непосредственной публики. Молодежь танцует. Зрители постарше просто встали со своих кресел, хлопая в ладоши. Мой первый успех! Мы с Ли должны вернуться в отель Moderne, Noailles стал слишком дорог для наших кошельков. В очередной раз мы сами оплачиваем все расходы. Но выйти из "Альказара" невозможно, фаны блокировали все выходы. Оповещенная префектура полиции присылает пять машин поддержки. И я, кумир черных курток, сбегаю от горячности своих обожателей в полицейской машине. Первый раз, когда один из папаш предложил мне свою дочь, это произошло еще в Марселе… Я гримируюсь в своей комнате, когда Жорж Леру или Ли Халлидэй – я не помню точно - впускает десяток фанов, требующих автографов. Среди них была молодая девчонка, лет пятнадцати, она смотрела на меня, как на бога. Все выходят. Кроме нее. Ее намерения очевидны. Я настаиваю на том, чтобы ее выставили. Через десять минут кто-то стучится в дверь. Это ее отец. - Вы не поняли… Я дарю свою дочь Джонни. Она все для меня, но я делаю ему этот подарок… Подобные сцены повторяются практически в каждом турне. Вещи, которые пугают! Цена первых шагов к славе. Что бы там ни было, Париж меня отверг, зато Марсель сделал меня триумфатором.
Однако, до победы еще далеко. Я проверяю это на собственной шкуре. На праздники по поводу окончания года, Шарль Делонэ, один из управляющих Vogue, подписывает меня на адскую работенку. Этого месье осеняет идея заставить меня принять участие в концерте Нью-Орлеанского джаза, проводимого в зале "Ваграм", в честь великого Сидни Беше. Бросить семнадцатилетнего рокера на растерзание непримиримо консервативной джазовой публике - это форменная провокация. Как в фильме "Les Blues Brothers" ("Братья Блюз"), из зала могут прилететь консервные банки…. Бойня! Зал "Ваграм", недалеко от площади Звезды, который обычно служит местом проведения соревнований по американской борьбе, а по воскресеньям становится огромной танцплощадкой, внезапно превратился в ринг, где столкнулись "старые" и "новые" рокеры. Как только я начинаю петь "Laisse les filles", из зала прилетают пивные бутылки, засыпая сцену осколками. Ребята из Гольфа немедленно сцепляются с любителями кларнетов и засурдиненых труб. Ли, вооружившись отломанной ножкой стола, бросается в гущу дерущихся. Через несколько минут зал пустеет. Прибывает полиция… В начале второй песни я покидаю сцену, прикрытый столом, который несут Ли и Крис. Совсем по-другому все прошло на телестудии, на новогодней записи для "Рождественского Блюза" Жана Кристофа Аверти – того самого, который потом в одной из своих передач пропустит через мясорубку пластиковых пупсов. И снова помощь пришла от Даниэля Филипаччи. Он и его жена пригласили меня на обед в "Куполь", и Даниэль попытался поднять мое настроение: - Не волнуйся, Джонни. Пуританская Америка жаждала распять Элвиса Пресли, что не помешало ему стать суперзвездой. Держись! "Лучше сдохнуть, чем остановиться!". Легенда о принце шумихи начала претворяться в жизнь.
_______ 1. Tim Ardin – Georges Aber. 2. Антуан Пинэ (1891-1994) - министр финансов Французской Республики в 1958-1960 гг. Под его руководством была проведена денежная реформа, завершившаяся введением в обращение в 1960-м году нового французского франка - (прим. переводчика). 3. Fender Stratocaster. В истории рока и поп-музыки нет другого инструмента, сыгравшего главную роль. Изобретенная в 1954 году радиомастером Лео Фендером (Leo Fender) гитара была названа самой великой электрической гитарой мира журналом «What Guitar?». Это самая популярная в мире модель электрогитары, присутствующая в арсенале инструментов практически каждого профессионального музыканта - (прим. переводчика). 4. Ришар Антони. Не будучи рок-исполнителем, Ришар Антони тем не менее был среди первых, кто пропагандировал этот музыкальный стиль во Франции в самом конце 50-х годов. В своей адаптации «Five Hundred Miles» («J'entends siffler le train») он смешал все возможные стили, и альбом был продан в количестве 1,2 миллиона экземпляров, что явилось одним из самых больших успехов десятилетия - (прим. переводчика). 5. В феврале 1993 Фабрис Натаф, директор Vogue пожаловал мне 10% по случаю выхода l’integral Vogue. Красивый жест! 6. Нитроглицерин - полный эфир глицерина и азотной кислоты. Чувствителен к удару, трению, огню. Токсичен. Теплота взрыва 6,3 МДж/кг. Применяется в нитроглицериновых взрывчатых веществах и бездымных порохах - (прим. переводчика).
- Для того, чтобы быть музыкантом, необязательно иметь разум, вкус, образование, - ничего из перечисленного. - Серьезно? Так что же по-настоящему важно? - Просто делать музыку, герр Халлер, делать музыку достаточно хорошо, и как можно больше, и изо всех своих сил. Вот что по-настоящему важно, месье!
Steppenwolf
Из окна номера в пентхаусе на последнем этаже "Ривьеры", я вижу собственное имя, горящее неоном в ночи Лас-Вегаса. Напротив, всего в нескольких метрах – "Хилтон". Еще дюжину лет назад, гордящийся своими 1 000 019 номерами, "Хилтон" заявлял о себе, как о самом большом отеле мира. В 1968, когда его только создавали, он назывался "Интернациональ". У Кирка Керкоряна - местного соперника Говарда Хьюза - появилась идея оформить двадцать шесть этажей здания в национальных стилях разных стран - французском, японском, немецком, итальянском, испанском... Когда, годом позже, здание выкупил Бэррон Хилтон, он остался верен философии его создателя. Первой звездой, выступавшей в "Хилтоне", была Барбра Стрейзанд. Здесь же Элвис благословил самое триумфальное из своих возвращений. С 31 июля по 28 августа 1969 "The Pelvis"2 собрал в общей сложности 101 509 зрителей. Вот это да! Парень, родившийся в хижине "shotgun shack" ("ружейный выстрел") – так как ее можно было прострелить насквозь, ничего внутри не задев, - сделал "Хилтон" своей берлогой. Он занимал апартаменты 446-447, - которые сегодня невозможно зарезервировать ранее, чем за полгода. На потолке даже можно увидеть следы пуль 357-го Магнума, при помощи которого Элвис (иногда) гасил свет… и выключал телевизор, когда там – как назло - показывали поп-певца Роберта Гулета или Мела Торма, антирокового крунера. Между Пресли и Лас-Вегасом целая история любви. Там он женится на Присцилле, своей единственной женщине. Там он снимает "Вива, Лас-Вегас!", одновременно делая из него свой подлинный "Город Музыки", после Мемфиса и Нэшвилла. И, наконец, именно в Лас-Вегасе король рок-н-ролла был назван так впервые. Он обязан этим титулом писательнице Мэй Манн, бывшей протеже актера Кларка Гейбла. Кларк, неудержимый человек, который был королем… в постели!
Имя "Хиллбилли Кэт" - "Дикий кот с холмов" - остается связанным с успехом этого отеля "Хилтон", до которого я почти могу дотянуться рукой. В этот четверг, 25 апреля 1996 года, день в день через месяц после нашей с Летисией свадьбы – куда, кстати, никто из моих не соизволил явиться, зато клан Буду прибыл в полном составе, - я осматриваю зал "Аладдин", где собираюсь петь 24 ноября для 8 000 французов. До дня "J" остается меньше шести месяцев… Для этой разведки на местности я пригласил тех, кого прозвал своими "воителями" или "волшебниками" - называйте, как угодно: Жака Рувейролли, Роже Абриоля, Эрика Бами, Жан-Клода Камю, Жоэля Девужа и, конечно, продюсера Норбера Алемана. Вот оно – "крепкое ядро команды Халлидэя". Даже мой адвокат, мэтр Ваконсан, в деле. Все вместе мы осматриваем сцену. В одиночестве я поднимаюсь наверх, чтобы провести там долгие минуты, просто оглядывая зал, - ссутулившись, с опущенной головой и вечным "Житаном" во рту. Еще один ритуал, который я соблюдаю с детства. Со времени моего первого настоящего концерта, состоявшегося в сентябре 1960 в "Альгамбре" у Мориса Шевалье, я всегда так делаю. Рувейролли, этот завсегдатай Вегаса, который отверг золотые горы, обещанные американскими промоутерами, и остался работать со мной, поднимается ко мне. Его мнение – решающее. - Итак? - Потрясающе, Джонни! Потрясающе! Я хочу убрать отсюда все эти ухищрения, чтобы проявились основы, механизмы, подвески…. Ты видел глубину этого устройства? С подобными габаритами мы можем творить чудеса, - отвечает Жако. Чудо – это как раз то, что я хочу предложить своей публике. Удивительной публике, которая готова облететь пол-Земли, чтобы устроить мне овацию. Вечером Жан-Клод Камю, смеясь, сказал мне: - Джонни, у тебя дела идут лучше, чем у Тантана3 . Согласно информации о бронировании билетов самому младшему твоему поклоннику оказалось всего семь, а самому старшему… восемьдесят четыре года! Накануне мы с Летисией аплодировали "Цирку солнца" в "Мистерии", на Острове сокровищ. Шедевр поэзии, гармонии, точности и инноваций. Роскошно поставленный и божественно освещенный. Как это часто бывает, шоу Вегаса дают мне некоторые идеи для собственных представлений. Для двух последних "Берси" я позаимствовал некоторые "приемы" у волшебников Дэвида Копперфилда и Зигфрида&Роя. Для "Джонни Вегас" мне нужно еще больше. Мне нравятся эти персонажи, выплывающие из зеленоватого света, будто подвешенные в пустоте. Я советуюсь с Жаком Рувейролли, этим великим мастером светотехники. Он мне отвечает: - Тебя всегда окружал самый лучший свет. Еще в "Пантэн" ты стал первым в мире рокером, появившимся на сцене под перекрестным огнем лазеров. Не беспокойся, у тебя будет все, что тебе надо. Я бы, скорее, представил что-то более человеческое… Конечно, должно быть человеческое. Зал, такой жаркий, буквально создан для близких встреч. Сцена, приближающаяся к первым рядам зрителей, тоже задумана для тесных контактов. Решено, он у меня будет, мой спецэффект. Нас сопровождают две команды с TF-1. Этим утром я записал несколько сцен для теленовостей. Вечером у меня встреча с Гийомом Дюраном, интервью для информационного журнала. Я многого жду от Гийома. До сих пор, за исключением этих четверых - Мишеля Лансело, Антуана Декона, Филиппа Манёвра и Клода Вентуры – я не встречал журналистов, достаточно чутких для того, чтобы я мог поведать им о настоящем Халлидэе. Последние два года всякий раз, когда я заговаривал с кем-то на тему своих блужданий и моего отца, звезды телеэкрана сразу же переходили к другому предмету в стиле: "Кстати, о Вашем диске…". А потом они жалуются. Говорят, что Джонни недалек и бессодержателен. Что ему не о чем рассказывать. По этой причине я и пишу свою книгу. И даже если порой слова могут показаться резкими, я не хочу ничего смягчать. Слишком часто мою жизнь окультуривали, наводя "порядок", чтобы не травмировать моих поклонников. Я же по-прежнему убежден, что их не смутят ни мои разрывы, ни мои страхи, ни мои сомнения, ни мои бесчинства, ни мои недостатки. Я не герой. Только рокер! Да, признаюсь, в Лас-Вегасе слезы подступили к моим глазам, когда, выйдя из лимузина, я увидел табло, где горели неоновым светом огромные буквы моего имени. Это будущее шоу в мировой столице игр для меня - будто щелчок пальцами, совершенный моей судьбой. Я, наконец, смогу воплотить в жизнь мечту бедного мальчугана, увенчать успехом тридцатишестилетнюю карьеру и войти в тесный круг звезд рок-н-ролла, которых я боготворил, будучи подростком. И самое главное, я вырасту. В очередной раз рискуя всем. Я пою, начиная с шести лет. Так что риски для меня – не пустое слово.
Элвис, он тоже поет с детства: в школе, в церкви, на улицах Тупело, своего родного города. Он поет для бога, он поет для приятелей. 8 января 1947 года его отец дарит ему первую гитару. Он настраивает приемник на радиостанции, вещающие из Нэшвилла, столицы Теннесси. Между двумя рекламными роликами – крекеров и кукурузных початков - он улавливает вокализы Роя Акуффа. Он покорен виртуозностью Билла Монро, маэстро музыки в стиле "blue grass". Он грезит о беспокойных группах Хэнка Сноу и Эрнеста Табба. Он также слушает и блюз, рекой текущий из Мемфиса. На Билль-стрит, над черными водам Миссиссиппи фермеры – карманы набиты золотом - теряют разум в игровых залах и своих иллюзиях. Жаркий голос Би Би Кинга начинает свое восхождение наверх из подвалов. "В Кливленде другой диск-жокей замечает, насколько ритм-н-блюз нравится молодежи. Его зовут Алан Фрид и он запускает в эфир новое слово: "It`ll be hip`n`hep, n`jive n`flip! I’ll call it… rock`n`roll". …Элвиса не было в Кливленде в марте 1952, когда одержимая рок-н-роллом молодежь разнесла Кливлендскую Арену, где Алан поставил свое первое авангардное шоу".4 Элвису было тринадцать лет, когда, собрав дорожную сумку и свалив в кучу свой нехитрый багаж он забирается в старую колымагу отца. Пресли переезжают в Мемфис, штат Теннесси. Великий город. Родина блюза. В 1953 юный техасец с завитком на лбу добивается бешеного успеха во главе разгоряченной до предела группы «Кометы», которую возглавляет. Он поет "Crazy, man crazy" прежде, чем воспламенить молодежь своей знаменитой "Rock around the clock". Его зовут Билл Хэйли. С его появлением рождается рок-н-ролл. Элвис заканчивает лицей, Хьюмз Хай-Скул. Он должен найти работу. Его семья по уши в долгах и кое-как сводит концы с концами, постоянно получая предупреждения от жилищной службы. Он получает должность билетера в театре Льюз Стейт, но почти сразу его увольняют за драку. Весь его внешний вид резко отличает его от других парней его возраста – одетых без излишеств, подстриженных коротким ежиком. Он уже отпустил густую, вьющуюся шевелюру, его тяжелый и романтический взгляд привлекает девушек. Некоторые из них не стесняются показаться в его старом Линкольне-кабриолете, который он берет у родителей. Покончив со стрижкой всех газонов, какие только нашлись в его квартале, он, наконец, получает место в «Корона электрисити компани», рядом с Юнион стрит. На той самой улице будущий король в одиночестве войдет в двери маленькой студии звукозаписи, расположенной в доме №706. Студия "Sun" недаром носит свое имя. Это настоящее солнце, и огромная надежда для всех молодых гитаристов Мемфиса. У Элвиса в кармане четыре доллара. Ни долларом больше. Ни долларом меньше. Он хочет записать в подарок матери двухстороннюю 45-оборотную пластинку. Он платит. Идет в студию. Крутятся бобины магнитофона. Элвис поет "My happyness" ("Мое счастье"), затем "That`s when your heartaches begin" ("Вот когда начинается сердечная боль") - молодежную балладу, которая трогает до слез. Вот уже и разбитые сердца. Когда он уходит, секретарь Марион Кейскер на всякий случай записывает имя и адрес этого странного мальчишки, поющего на негритянский манер. Мои настоящие и единственные корни идут оттуда, от Элвиса. Я от них не отрекаюсь и поныне также ими горжусь. Немного на манер "босса" Брюса Спрингстина, который недавно заявил: "На трон претендовали многие, но Король был только один – Элвис Пресли". Подростком Спрингстин тайком залезал на стену, чтобы лучше "чувствовать" вселенную того человека, который перевернёт его жизнь. Пресли внушил мне желание зажечь мою.
* * *
Выйдя с памятного киносеанса "Amour frénétique" ("Loving you"), я немедленно поделился своим открытием с Ли, попросив его связаться с его родителями, чтобы они выслали нам из США все диски Элвиса. В старушке-Франции, серой и вечно мерзнущей, появляются первые банды в черных куртках. Страна, отстающая в роке, нежно воркует со своими тогдашними кумирами: Далидой, Жильбером Беко, Марселем Амоном, Франсуа Дегельтом, Андрэ Дассари, Дарио Морено и Луисом Марьяно… Родители и старшие родственники слушают "старую" музыку. У молодежи, у моего поколения в плане музыки - пустыня. Пустыня тем более бесплодная, что мы натыкаемся на упорное непонимание со стороны старшего поколения. Я подросток – рассерженный и бунтующий. Я отвергаю все разом: маски, сделки с совестью, стыдливость, скверные подножки судьбы и общество, замкнувшееся на себе, задыхающееся в устаревших рамках. Если бы я не смог направить свою злость в музыку и "американскую мечту" - в буквальном смысле слова – то я бы плохо кончил. Вся эта ненависть обернулась бы против меня. Именно поэтому я, как и Джонни Кэш, несколько раз буду выступать в тюрьмах. Чтобы привнести щепотку мечты и надежды в холодный мир тюремной вселенной. С такими идеями я примыкаю к банде со сквера Тринитэ. Там я встречаю Ади Калафата и Жерара Кристин – уже упомянутых – а также Жака Дютрона, Жан-Пьера Юстэ, брата Франсиса, а также Бернара Мюссо, Буйяка и Балдуччи. Калафат и Дютрон в 1962 входят в группу "El Toro et les Cyclones" ("Эль Торо и Циклоны") под прозвищами "Эдди" и "Жако". С Кристианом Блондио, который требует называть себя Элвисом, я познакомлюсь чуть позже, во время памятной драки на катке Сен-Дидье. Вопреки расхожей легенде, не я был заводилой. Это невысокий крепыш Жан-Клод Тэстэр – насмешник и волокита. Банды создаются, чтобы противостоять друг другу. Наши "наследственные" враги входят в банду района Сакре-Кёр, "Сактос"… Время, полное ярости жизни. Мы лупим друг друга велосипедными цепями, перекручивая их, чтобы не отлетали обратно в лицо. Мы снабжаем мыски своих сапог половинками бритвенных лезвий, их же вшиваем в швы на лацканах своих косух. В задних карманах наших "пятикарманных" - легендарных мифических 501-х "Ливайсов" лежат кастеты. В качестве вызова, чтобы доказать самому себе, что я существую и добавить перца в свою жизнь, я ворую. Я приобретаю известность и признание, благодаря своему искусству "молниеносных краж". У меня две специализации: "Веспы» (Vespa - знаменитая марка итальянских мотороллеров – прим. перев.) и диски. Тогда как другие члены банды бросаются на все, что движется на двух колесах – синие мопеды вроде Vesuvio, соглашаясь попутно на Paloma-Flash, Flandria или Malgutti, - я приберегаю себе Vespa. Чтобы завести ее, не нужно ключа. Достаточно сломать противоугонку резким поворотом руля. Работа, требующая определенной ловкости. Диски – это другая история. Я стащил идею из "Мошенников" - еще одной культовой картины моей молодости. Повторюсь, я фанат кино – один из самых ярых! Шедевр Марселя Карнэ, я пересмотрел его в Мариньяне бессчетное количество раз. Как тут не начать отождествлять себя с молодыми, неизвестными еще актерами, которые врываются на экран – Лораном Терзиеффом, Жан-Полем Бельмондо, Жаком Шарье? Как сдержать буйное воображение при виде форм и мордашек Паскаль Пети и Андреа Паризи? Даже музыка – она разнообразная, душераздирающая: Диззи Джилспай, Рой Элдридж, Оскар Петерсон, Стэн Гетц… Это не рок, но тоже отличная музыка. Пробирает до нутра. Наконец, французское кино, рассказывающее о молодежи, не исповедуя при этом устаревшие взгляды и не стремясь преподать урок. Как и герой фильма, Лоран Терзиефф, я собираюсь воровать диски, засовывая их под куртку. Повсюду. В магазинах, в "Симфонии", на вечеринках. Однажды, сам того не зная, я даже стащил очень ценные рок-диски у одного парня, которого звали Клод Муан. Будущий Эдди Митчелл (5). Тот самый Эдди, который станет моим лучшим другом и которым до сих пор является. Все-таки слишком неудобное начало, чтобы завязалась дружба. Тем более в ту пору, когда рок был нашей, без сомнения, самой большой ценностью. Несмотря на то, что я все чаще и чаще возвращаюсь домой в крови и в разодранной одежде, несмотря на то, что полиция регулярно стучится в дверь квартиры по улице Тур-де-Дам, я, как истинный представитель двуликого знака Близнецов, веду двойную жизнь: парня из "черных курток" и начинающего артиста. Хулиган Сме и благовоспитанный Жан-Филипп. Драчливый вор и застенчивый высокий подросток, которого видят вместе с пожилой дамой, питающей слабость к странным шляпам. В отношении профессии Элен Мар не ослабевает ни в контроле, ни в давлении, ни тем более в своей абсолютной уверенности, что я стану "кем-нибудь". Я продолжаю брать уроки пения у мадам Фуркад, на площади Бланш. Эта дама - просто супер! Ей за шестьдесят, и перед каждым уроком она пропускает рюмочку коньяка и заставляет меня неустанно повторять один и тот же мотивчик: "Я хочу уехать очень далеко, очень далеко...". Каждый вечер я в командном порядке должен возвращаться домой к восьми. Даже если потом все равно смоюсь на улицу. Ночами я учу наизусть, аккомпанируя себе на гитаре, песни Элвиса Пресли, Эдди Кохрана (он и Элвис - мои любимчики), братьев Эверли, Джерри Ли Льюиса. Номером, который я освоил лучше остальных, остается "Let`s have a party". Деньги, необходимые для жизни семьи, по-прежнему зарабатывают Деста и Ли. С показательной смелостью моя любимая кузина танцует стриптиз в кабаре. Как подумаю, что артистка с ее опытом и ее данными была вынуждена раздеваться, дрожа, перед толпой из одних лишь мужчин получая 25 000 франков старыми за две недели, меня злость берет. Восхитительная Деста! Когда она выступала в "Помидоре", я ходил к ней туда, чтобы поддержать, и заодно поглазеть, краснея, на ее хорошеньких полуголых подружек. Не бросая танец, Ли занимается еще одним прибыльным делом – продает страховки американским солдатам, расквартированным во Франции. По счастью он имеет доступ на базы и в штаб верховного главнокомандующего объединенными вооруженными силами НАТО в Европе, в эти чудесные гарнизонные лавки, где немногие избранные могут раздобыть себе сокровища "made in USA": диски и ноты рок-музыки, джинсы, рубашки в стиле вестерн, белые футболки фирмы Fruit of the loom, фланелевые рубахи в клетку, ботинки… Он репетирует вместе со мной. Мы играем дуэтом. Ли одалживает мне один из своих сценических костюмов, сливового цвета, который мне чуть маловат, и - потрясающий подарок - покупает мне электрогитару, настоящую "Solist", из дерева и с шестью струнами. Следующую гитару, красную Ohio, я сходу окрещу "Pin Up" - "Красотка". Надо - так надо! 22 сентября 1958 года "Генерал Рэндал", корабль ВМФ США, рассекает волны Атлантики, направляясь в порт Бремерхафен, Германия. На его борту есть один пассажир 2-го класса, отличающийся от других. Чтобы прогнать скуку и подбодрить товарищей, Элвис поет "I will be home again" ("Je reviendrai chez moi" - "Я вернусь домой"). Его однополчанин подпевает ему в припеве. Это Чарли Ходж. Парни знакомы уже пару лет. Они ровесники, обоим по 23 года, обоих взяли в Форт Худ, затем в Германию. Их объединяет рок. Чарли, отличный певец, и к тому же лучший гитарист. По случаю одной из увольнительных эти двое сматываются в Париж. Приезжают на Восточный вокзал и селятся в отеле "Prince de Galles", близ Елисейских полей. Они словно попадают в мир, изображенный на открытках. Вечером они оправляются в Лидо и по прочим заведениям. На обратном пути ловят такси. Элвис затягивает песню, Чарли продолжает. Такси останавливается перед их отелем. Но песня не допета. Элвис просит шофера везти их дальше, до Эйфелевой башни. И так, песня за песней, они объезжают весь Париж! В том же году, снова в увольнительной, Элвис является в Казино де Пари. Билетерша тут же сообщает об этом Лин Рено. "Голден Гейт Квартет" вытаскивают из-за стола в бистро на углу. Лин берет гитару у Лулу Гастэ. Рок и блюз сменяют друг друга до шести утра в присутствии привилегированного фаната – швейцара. "Увы, - до сих пор сожалеет Лин, - у меня не было магнитофона!". В 1958-м я даже не был в курсе, что Элвис служил в армии. В пятнадцать лет я пытался справиться со своими проблемами. Мне на самом деле надоели эти вечные проблемы и эта жизнь, когда я разрывался между улицей, репетициями и занятиями, я был уверен, что долго так не протяну. Я поменял сферу интересов и внешний вид, сменив однажды косуху и джинсы на брюки и костюмы из фланели. Что, однако, не мешало мне на пару с Крисом, моим новым приятелем - Ли прозвал его моей "лунной тенью" - драться из-за девушки или из-за неосторожного слова. Я пытаюсь стать частью общества, вырасти, общаться с другими людьми. Я становлюсь завсегдатаем "Снэк-Спот", кафе рядом с вокзалом Сен-Лазар, где бывали все модные люди Парижа конца пятидесятых. Будущие писатели, подающие надежды кинорежиссеры и актеры искали там компании молодежи, в особенности девушек. Меня ждет жестокое разочарование: среда богачей и буржуа из приличных кварталов, и она тоже, не спешит принять меня. Чужак! В этом обеспеченном, беззаботном, поверхностном и снобистском мире, не моем, я еще больше страдаю от своей "непохожести". Всегда одно и то же: ни родителей, ни денег, ни регулярного образования, ни связей. На самом деле, я не принадлежу ни одному из миров. Я - не отсюда. Маргинал! Единственный выход, спасительная дверца - это рок. Ничего общего с этими марионетками в костюмах и галстуках, с этими папенькиными сынками, пускающими пыль в глаза на родительские деньги. Я молчу. Я наблюдаю. Я учусь. Я жду. Я страдаю. Бунтарь! Чувство унижения оттого что я везде чужой, еще сильнее толкает меня к бунту. Я часто думаю о кумирах моей молодости, о тех, кто сделали бунт своей профессией. За исключением Джеймса Дина все, кто нес, как настоящие люди вне закона, знамя мятежа, - Элвис Пресли, Марлон Брандо, позднее Мик Джаггер и даже Кейт Ричардс, имели практически нормальную жизнь, с настоящей семьёй и почти традиционным образованием. В моём случае мятеж был настоящим и обоснованным. Еще долгое время он будет моим единственным двигателем. С помощью Ли я работаю, как одержимый. Голос. Интонации. Гитарные аккорды. Сценическая игра перед зеркалом. Мой "старший брат", будучи танцором, обладает врожденным чувством связок и переходов. Он верит в меня. Тех, кто считает, что у меня есть шанс, и поддерживают меня изо всех сил, меньше, чем пальцев на руке. Ли, конечно же, Элен Мар, моя "кузина-сестра" Деста и... Кристиан Блондио, он же "Элвис". Как еще его называть? Имя Короля вышито у Криса на спине куртки. На своем балконе он прикрепил пять огромных букв E L V I S. А в день, когда мы с ним познакомились, на катке в Сен-Дидье, мы вместе пели песню "All Shook Up", одну из песен Элвиса! Он тоже с детства заболел роком. Хотя у него это вышло по ошибке и случайно. В 1956-м, в четырнадцать лет (он на год старше меня) он выменял свою первую пластинку Пресли в 33 оборота, думая, что речь идет о диске с ковбойскими балладами! Мы делим всё - драки, некоторых девчонок и, прежде всего, нашу святую веру в рок-н-ролл, единственное богатство, которое было у нас, уличных мальчишек. Однажды вечером, когда мы в очередной раз подрались с хулиганами, мы даже смешали кровь наших ран. Братья по крови. Как настоящие индейцы. Это в самом деле так - пока Длинный Крис не стал антикваром, он был одним из моих самых верных друзей. И по сей день он один из немногих, кто может сказать: «Я был там». Он был готов на все. И, прежде всего - готов посмеяться от души и готов к худшему. У него было свое четкое и ясное представление о религии рока. Именно поэтому он закатывал скандалы и записывал нас с Ли в еретики от рока, когда мы решили, что я буду петь рок... на французском!
А в Штатах черное солнце рока начинает сжигать своих самых одаренных детей. В Клиэрлэйк, штат Айова, концерт Зимней Танцевальной Вечеринки заканчивается в исступлении. Публика наэлектризована исполнителями, участвующими в турне: Риччи Вэленс, Бадди Холли, Вэйлон Дженнингс, Дион и Бэлмонтс и Биг Боппер. Снаружи идет снег. Чтобы добраться до следующего места, Морхед в Миннесоте, музыканты набиваются в старый, на ладан дышащий автобус. "Грейхаунд" серебристого цвета, с красными борзыми, нарисованными на обоих боках – фирменный символ. Бадди Холли, Риччи Вэленс - он как раз на гребне волны с песней "La Bamba" - и Пол Ричардсон, солист группы "Big Bopper", решают лететь на самолете, чтобы прибыть в место назначения отдохнувшими. Они садятся в четырехместный одномоторный самолетик. Вэленс не очень-то горел желанием лететь, но в последний момент уступил под напором своего приятеля Бадди. Неудачный выбор. И чей-то дурной глаз. Вскоре после взлета самолет попадает в снежную бурю и разбивается в поле близ Мэйсон Сити, штат Айова. Рокеры до сих пор помнят 3 февраля 1959 года как "День, когда умерла музыка". "The day the music died" – так назвали альбом, посвященный памяти трех погибших музыкантов. По другую сторону Ла-Манша, в Англии, Томми Стил, Клифф Ричардс и "The Shadows" начинают первое наступление рока на Старый Свет. Франция же, под руководством генерала Де Голля, довольствуется своим кажущимся покоем и застойным воркованием. Здравствуй, грусть! Хотя есть два исключения: первым стал Жан-Люк Годар, который снимает "À bout de souffle" ("На последнем дыхании") с Жан-Полем Бельмондо. И - Гольф Друо, единственный оплот французского рока, освещающий мрачную жизнь определенной части молодежи, жаждущей перемен. Прежде чем стать Меккой, трамплином для всех групп, играющих электрическую музыку и зарождающихся звезд 60-х, Гольф, разместившийся на 2-м этаже дома №2 по улице Друо, над английским кафе, поначалу был лишь чайным салоном. Превратившись в ресторан, он некоторое время будет адресом Фан-клуба Джорджа Гетари, затем, в 1954-м - первым в Париже местом для игры в мини-гольф. Через год там появится в качестве бармена Анри Лепру, бармен, и предложит хозяйке, мадам Пердрикс ("Бум!", как говорил Крис), создать молодежный клуб. Клуб, который будет работать первое время только по выходным, пока в 1959-60 году не случится настоящий бум. В центре небольшого зала, изогнутого, словно подкова, возвышается шикарный музыкальный автомат, Selecmatic 2000 на 100 дисков. В клуб пускают ребят не старше 21 года, установив входную плату равной 100 старым франкам. В эту цену входит и угощение. Приличный внешний вид обязателен. Девушки великолепны. Моих тогдашних невест зовут Сибилла - мимолетная интрижка, и Жози, девушка в синих джинсах из Сен-Жермен-де-Пре, - с ней я проведу около года, - рекорд верности для той эпохи постоянного флирта. Крис и я делаем "Гольф Друо", "Кафе Д’Англетэр" и "Герцог Ришелье" нашим Бермудским треугольником. Рок, пинбол, флирт. В один из выходных дней Элвис Крис знакомит меня с меня с высоким костлявым хитрецом с соломенными волосами: - Шмолл, представляю тебе моего друга Жан-Филиппа! - Можешь не представлять своего приятеля, я его знаю! Это же он у меня на одной из вечеринок диски стащил! Я попал! Клод Муан всех подряд называет "Small". От "small" - особенно произносимого с американским акцентом – до "Шмолла" всего один шаг, и мы запросто его делаем. К вящему удовольствию Клода. "Шмолл", это все-таки не тоже самое, что "Клокло", не правда ли? Шмолл, будущий Эдди Митчелл, солист группы "Five Rocks", позже переименованной в "Chaussettes Noires" ("Черные Носки"). Фанат кино и рока (первым его кумиром был Билл Хэйли), он успел поработать "дьявольским рассыльным" в банке Лионский Кредит, прежде чем перейти в страховую компанию. Крис же – оформитель витрин в крупных магазинах, но он уже проникся горячим интересом к униформам и коллекциям игрушечных автомобилей, вроде Dinky Toys и Norev. И Шмолл, и Элвис родились в 1942 году. Поэтому, несмотря на то, что мы одного роста, первый считает меня "малышом", а второй видит во мне французского наследника нашего общего кумира, Пресли. В Гольф наведываются и Даниэль Дезэ (будущий Дани Логан), Жан-Пьер Орфино (он станет членом группы "Пираты Дани Логана"), а также мои приятели со сквера Тринитэ, Ади Калафат и Жак Дютрон, которые станут известны как гитаристы из незабываемой группы "Эль Торо и Циклоны". Циклоны – это как раз они, Ади и Жако. Гольф – одно из лучших воспоминаний моей юности. Тот самый Гольф, где Анри Лепру встретит свою жену Колетт, а я – Клод, великую любовь моих пятнадцати лет. Тот самый Гольф, чей гардеробщик, Юг Борель, станет моим первым секретарем. Каждый раз, когда он знакомил меня с очередной подружкой, у каждой из них всегда был брат. Я довольно долго не мог понять, в чем дело, потому что Юг был немногословен. И очень хитёр. Когда я начал приобретать известность, по настоянию Бореля мою старую кровать разломали на тысячу щепок. Каждую щепку заключили в медальон и продали на сувениры. Эта оригинальная и прибыльная коммерческая операция станет первой, но не последней. Юг сделает то же самое с моими сценическими костюмами. В присутствии официального лица мою одежду буквально превратят в пыль, которую затем небольшими порциями приклеят к сотням моих фотографий. Плоды этих трудов будут проданы через агентство Пюблистар. Да, мой приятель Юг был талантливым дельцом! Но это все будет впереди. Пока же я бегаю в поисках заработка. Или, что точнее, сопровождаемый по очереди Ли, Дестой или Элен Мар, я вижу, как все двери захлопываются перед моим носом. Ежедневно во второй половине дня, в течение долгих месяцев, мы с Дестой отправляемся обивать пороги, чтобы каждый раз слышать уже ставшее традиционным: "Оставьте ваш адрес, мы с вами свяжемся". Изнурительное время для Десты, которая, будучи беременной, танцует по ночам. Она теряет первого ребенка. Опять печаль, горечь, и снова чувство вины. В отчаянье Ли, перенимает эстафету в попытках пристроить меня куда-нибудь. У Бурбона, импресарио Жоржа Брассанса, ему сразу дают от ворот поворот: - Во Франции этот стиль популярным никогда не станет! Тот же ответ у Маруани, импресарио Жильбера Беко и Ришара Антони: - Не могу, у меня контракт с Ришаром, это почти то же самое… Да что ты! Даже Мартини, могущественный Мартини, владелец многих крупных кабаре, не хочет ничего слушать. Никто больше не верит в это, кроме тети и Криса. Они буквально толкали меня под зад. И я продолжаю выслушивать отказы: - В Париже восемь тысяч безработных парней, умеющих играть на гитаре. Вы будете восемь тысяч первым… Лучше смените профессию… "Лучше сдохнуть, чем остановиться!" Но Франция все еще не готова к року. В ожидании возможного чуда я пою в барах, на американских базах. Мои первые попытки так мучительно неудачны. В кабаре "Ле Турист" меня принимают за законченного дебила. Меня выставляют вон, пожимая плечами и раздраженно вздыхая. В "Уикэнде" еще хуже: публика хочет меня линчевать и грозится в клочья порвать великолепный фиолетовый костюм, одолженный у Ли. В "Мулен Руж" мне вообще обещают снести башку, если я попытаюсь закончить свою первую песню. Но в "Орэ дю буа" - где выступают Деста и Ли - унижение достигнет высшей точки. Здесь "зрители-едоки" - раса, которую опасаются и презирают все артисты, - освистывают меня, осмеивают и оскорбляют. Я буду плакать об этом. Унижение. Ярость. Ненависть. Отчаянье. Настоящие корни блюза и рок-н-ролла, эти корни у меня были. Но что толку, если никто не хотел меня слушать! Когда Элвис начинал, его тоже никто не хотел слушать… В начале июля 1954 года, когда Сэм Phillips под нажимом своей секретарши Марион Кейскер, зовет этого молодого, девятнадцатилетнего певца девятнадцатилетнего с намерением объединить его с гитаристом Скотти Муром и басистом Биллом Блэком, дела идут, скорее, плохо. Билл Блэк находит Элвиса бесталанным. От него требуется записать "Without you" - песню, вышедшую прямиком из тюрьмы штата Теннесси. Элвис предпочитает "I love you because" - традиционную кантри-балладу Эрнеста Тьюбба. Но чего он хочет сильнее всего – это петь старый добрый рок. И он запевает старый и уже забытый хит Артура Крадапа - "That`s all right mamma". Мгновенный эффект. Исполнение белого парня, который поет как черный, цепляет Phillips. Воодушевившись, Скотти добавляет свой фирменный соус, свою товарную марку - щипки струн. Сдержанный Билл Блэк тоже включается в игру и раззадоривает свой контрабас, отстукивая ритм на его корпусе. "That`s all right mamma" никогда не входила в чарты, но благодаря ей Пресли был услышан. А мой звездный час настанет в Асторе, клубе на бульваре Монмартр, штаб-квартире французского фан-клуба Пола Анки. Со мной Крис. Мы слушаем Франсуа Дегельта и одного сладкоголосого исполнителя, которого звали Жан-Филипп. Как и меня. Какой ужас! Крис подталкивает меня локтем: - Иди петь! Это твой шанс! Терять тебе нечего! Я иду. Слегка поведя плечами, я поднимаюсь на сцену и начинаю мою песню-талисман, "Party". Some people say let`s rock Some people say let`s roll But movin` and groovin` Gonna satisfied our souls: Let`s have a party Let`s have a party… Работает! Зал в исступлении! Но старомодное имя Жан-Филипп меня раздражает. Обязательно надо придумать себе другое. Уникальное сценическое имя. В тот же вечер мы разговариваем с Ли и Крисом. Честно говоря, я думаю, что мой импресарио и "старший брат" уже потерял веру. Но мой недавний успех возвращает ему надежду. Надежда, у Элен Мар она всегда была в запасе. Для всех. В веселом оживлении мы ищем яркие имена. Ли осеняет: - Первая часть твоего имени – Жан, что по-английски звучит как Джон. Джон, это Джонни. Как в обожаемом тобой фильме "Johnny Guitare"… Ну да, Джонни, это неплохо! - Но Джонни – этого недостаточно, - отвечает Крис. Ли воодушевляется: - Ты любишь рок. Ты поешь рок. Итак, почему бы не… Джонни Рок? Джонни Рок – это меня совсем не вдохновляет! В то время рок был танцем, а не образом мыслей. Я не знал артистов, которые бы носили в качестве псевдонимов названия танцев, и были бы успешны. Вы уже слышали о Жильбере Танго? А о Дарио Ча-ча-ча или Саша Босанова? Нет, я никогда не буду зваться Джонни Роком! - Ли, а что ты думаешь о Халлидэе? Халлидэй – это ваше сценическое имя, твое и Десты. Оно принадлежит семье. Это наше единственное богатство. А потом "Джонни Халлидэй" звучит как американское имя… Ну да, точно, я назовусь Джонни Халлидэй! Пока еще с одной "Y", будьте любезны! Вторая появится позднее (5).
________ 1. Жиль Тибо – Жан Ренар. 2. Прозвище Элвиса Пресли, содержащее в себе намек на его фирменные сценические движения. Pelvis (англ., анат.) - таз (прим. переводчика). 3. Тантан - популярнейший герой французских комиксов, журналист-путешественник (прим. переводчика) 4. Le Dictionnaire de la musique, Patrick Mahé, Larousse. 5. Клод Муан взял псевдоним Эдди Митчелл в 1960-м г. (прим. переводчика). 6. Семейный псевдоним Десты и Ли пишется как Halliday (прим. переводчика).
Может произойти так, что ты тщательного подготавливаешь тактику борьбы или тактику выживания, и в момент перехода к действиям вещи происходят совсем не так, как предвиделось. И ты оказываешься зависимым лишь от рефлексов, иными словами - от последовательности событий. Если вы поскупились на усилие тусклым ранним утром, это свалится на вас под жестоким светом прожекторов.2
Джо Фрейзер
"Дамы и господа, ему всего тринадцать лет, но вы его полюбите, встречайте... Жан-Филипп Сме!" 15 июня 1956 года - вдвойне важная дата. День, когда мне исполнилось тринадцать лет, и день моего боевого крещения. В свою очередь, я впервые оказываюсь под жестоким светом прожекторов. Перед выходом на сцену Атлантик Пэлэс в Копенгагене, нужно пробежать по длинной деревянной платформе. В ковбойском костюмчике, с гитарой в руке, я чувствую себя в ударе, чтобы без промедления дать старт гастролям Халлидэев. Вдруг страх, который станет моим "лучшим врагом", внезапно нападает на меня. Черная дыра. Мне нужно пройти всего лишь пятьдесят шагов, но для меня это пустота, бездонная пропасть. Меня тошнит, мне хочется плакать и до смерти страшно, у меня ватные ноги и тряпичный живот, словно бы терзаемый зубами хищных животных. Абсолютный страх: слова моих песен загадочным образом улетучились из головы. А потом, внезапно, я вспомнил девиз, который моя кузина Деста повторяет без конца, основное правило выживания: "Лучше сдохнуть, чем остановиться!" Итак, я бросился вперед и спел четыре своих любимых песни – "Le petit cheval blanc" ("Белый жеребенок") Жоржа Брассанса, "Les cavaliers du ciel" ("Рыцари неба"), "Davy Crockett" ("Дэви Крокет") и "L'abeille et le papillon" ("Пчела и бабочка") Анри Сальвадора. Публика аплодировала. Просили исполнить еще. Я закончил выступление балладой, на английском языке, название которой я не помню. Опять аплодисменты. Просвет. Сцена уже мой наркотик. Публика аплодировала снова и снова на протяжении трех недель. По окончании контракта директор Атлантик Пэлэс вручил мне огромную коробку шоколадных конфет и маленький конверт, в котором лежали банкноты. Мой гонорар. Мой первый настоящий гонорар певца! Эти деньги я отдал своей тете Элен, гордый, что наконец-то могу участвовать в бюджете моей "семьи". У моей приемной матери, которую и сегодня, когда говорю о ней, я уважительно называю "мадам Мар", были слезы на глазах.
* * *
Я был ей обязан. В начале года именно она, несмотря на мои колебания, настояла на том, чтобы я учился играть на гитаре. Ли и Деста танцевали в кабаре Бат-а-Клан в Женеве. Наше племя обосновалось в отеле de la Cigogne, на площади Лонжмаль, владельцы которого со временем стали почти членами семьи. Я питал слабость к их дочери... Убежденная в моем "будущем неизбежном успехе" ("Ты станешь великим артистом, Жан-Филипп!"), моя тетя приступила к поискам преподавателя. Мне нужен был лучший. Даже если это дорого стоило. В то время великого мастера классической гитары, одного из самых известных музыкантов женевской консерватории, звали Жозе де Аспиазу. Тогда как я мечтал играть фламенко и сходить с ума, вспыльчивый и очень серьезный испанский баск заставлял меня безостановочно брать классические и ужасно скучные аккорды. Под умиленным, но строгим взором Элен, следившей за мной за своим вязанием. Три раза в неделю я волочил ноги на улицу Гандоль на час пытки. Но нужно признать, что хотя между Аспиазу и мной не было общего языка - он считал меня ленивым, богемным дилетантом - учитель дал мне элементарную базу и даже больше. Ему нужна была пунктуальность и серьезное отношение. Я же постоянно готов был взорваться и сбежать в ближайшее кино, чтобы смотреть боевики с Эдди Константином в роли Лемми "Грозы-всей-округи" - любителя виски и красивых девушек. Две противоположные планеты. В отчаянии Жозе де Аспиазу отправил меня к Эмилю Гранду, одному из своих бывших учеников. С ним уроки гитары стали более интересными. По крайней мере, я мог импровизировать и играть более ритмичные мелодии... Так мы вновь отправились в путь. On the road again….
1956, год великих перемен и решающих встреч. Перед смертельным номером на сцене Атлантик Пэлэс, мы исколесили всю Германию, где я обкатывал свое дебютное мини-шоу в дешевых ресторанах по случаю пивных праздников или сельскохозяйственных выставок. У "Казановы" в Эссене за одну-единственную песню, которой я начинал концерт, хозяева заплатили мне кока-колой! Волшебный американский напиток, – самый лучший! – которым я запивал обед, завтрак и ужин, не обращая внимания на метрдотеля, взиравшего на меня с выражением ужаса и отвращения на лице. Я наблюдал за богатыми клиентами. Я спрашивал себя, почему они имеют все, а мы – ничего. Я хотел жить так же. В тот год я обрел своего первого героя, своего кумира, одного из ключевых персонажей моего отрочества и мессии целого поколения – мятежного и уязвимого. В Гамбурге мы жили в очень скромном отеле, в опасном квартале, на Hansaplatz. По своему обыкновению, я мотался по кинозалам в поисках американских фильмов. Тетушка частенько составляла мне компанию, но в день откровения ее со мной не было. Все решил случай. Я оказался в зале, где показывали "La Fureur de vivre" ("Ярость жизни"). Это был шок, имя которому – Дин. Я сразу стал его поклонником, хотя даже не знал, что тридцатого сентября прошлого, 1955 года он разбился на своем "Порше" - который называл "little bastard" ("маленький ублюдок") - по дороге в Салинас, Калифорния. Каким-то чудом его лицо осталось нетронутым посреди груды искореженного металла… Признаюсь, Дин оказал на меня определяющее воздействие. С того незабываемого первого сеанса я бессчетное число раз смотрю и пересматриваю эти три фильма: "À l`Est d`Eden" ("К востоку от рая"), "La Fureur de vivre" ("Ярость жизни") и "Géant" ("Исполин"). Я любил в нем все: его манеру склонять голову набок, его внимательный и безнадежный вид и быструю печальную улыбку, его потерянный взгляд, позы ковбоя и образ подростка, случайно попавшего в мир взрослых, которые больше не умеют мечтать. Я был под гипнозом его философии разочарованного: "Жить быстро, умереть молодым и сделать это красиво".
1956, год премьер. В то время как в Мемфисе - на студии "Sun" у Сэма Phillipsа по адресу: 706, Union Avenue - Элвис Пресли, Карл Перкинс, Джерри Ли Льюис и Джонни Кэш все вместе записывали памятный "Million Dollars Quartet", меня настигла любовь. Она пересекала площадь, покачивая ладно сложенными бедрами в обтягивающих черных брючках. Ее груди торчали столь вызывающе, что грозили порвать коротенький пуловер из тонкой красной шерсти. Слишком тонкие высокие каблуки, светлые волосы струятся на ветру, - казалось, она заняла собой все окружающее пространство. Кровь во мне вскипела, и я последовал за ней, с дурацким и странным видом – как у Джеймса Дина, моего нового примера для подражания. Я готов был идти за ней хоть на край света. А через пару минут она остановилась и спросила: - На что это ты смотришь, малыш? Я не мог оторвать взгляда от ее губ – ярких и чувственных. С горящими щеками я все-таки смог невнятно пробормотать: - Хотите выпить со мной кока-колы? Взгляд, полный презрения, – и она меня распинает: - Я уже вышла из детского возраста. И она удаляется, продолжая вызывающе вилять великолепными бедрами. Раздосадованный, униженный, втоптанный в грязь, я хотел провалиться сквозь землю. Это была девица легкого поведения, проститутка, собственность армии США, но я тогда видел в ней ангела, принявшего облик красотки из настенного календаря. Девственности я лишился несколько месяцев спустя, в коридоре жилого дома на улице де ля Тур-де-Дам с одной веселой рыжей подружкой, которая как-то не оставила в моей памяти неизгладимого следа. Но вот что странно – я так и не смог забыть ту проститутку из Гамбурга, с которой у меня ничего и не было… Эта девушка с большой грудью! Я думал о том, как бы Джеймс поступил в подобной ситуации. Джимми! Когда позже я узнал, что Джимми потерял мать в девятилетнем возрасте, и что его, сироту, взяла к себе тетка со стороны отца, я практически сразу провел параллель с собой. Как и у меня, у него не было родителей. Именно поэтому на фотографиях он выглядел таким грустным. Настолько полным отчаяния, что казался прозрачным.
Без отца, без матери и без школы - этот тройной перелом, искалечивший мое детство, с течением времени становился все более и более болезненным. Чем взрослее я становился, тем очевиднее для меня была та разница, та трещина, что проходила между мальчишкой-артистом и другими детьми, "нормальными", пока она не превратилась в практически непреодолимую пропасть. Я неизлечимо заболел нежностью. Конечно, были тетя Элен и Деста, но вся их привязанность, их самопожертвование и участие все равно не могли компенсировать любви настоящих родителей. А еще был Ли. "Я его первый приятель, приемный отец, его опекун, его управляющий и артистический директор, его суфлер, его рекламный агент, его водитель, его продюсер, его альтер эго - на выбор. Он, Джонни – мой лучший друг, мой сын, мой брат, мой "Близнец"". Это первые предложения, написанные Ли в книге Lee Halliday raconte Johnny3. Она вышла в 1964 году, перед моей третьей Олимпией и призывом в армию, но она так и не попала на полки магазинов, потому что разразился судебный процесс и невероятная «контрактная война», о которых мы еще будем говорить позднее. На самом деле, Ли был для меня просто суперским старшим братом, таким, о котором мечтает любой мальчишка. К тому же, чувствуя себя ущербным из-за отсутствия семьи, вплоть до 1960 года я буду выдавать его за своего американского брата. Он бесконечно мне помогал и направлял, за что я никогда не смогу в достаточной степени отблагодарить его. Но даже его надежное и ободряющее присутствие не может уничтожить чувства обделенности, которое, как ни парадоксально, станет просто невыносимым с появлением у меня близких друзей. Для лучшего понимания вернемся в те чудесные дни лета 1949 года, когда многочисленное семейство Мар покидает Англию, что бы вернуться, наконец, во Францию…
* * *
Радость от новой встречи с Парижем была недолгой. Мой дядя (муж Элен) разорился и был вынужден сменить четыре удобные комнаты на улице де ля Тур-де-Дам, 13 на две маленькие комнатки. В том же доме, но с видом во двор. Там не было ни ванной, ни даже душа, мы мылись, пользуясь корытом и губкой. Душ я принимал раз в неделю, в городской бане. Раз в неделю, как моют животных. Принц очень болен, почти бессилен. Это человек, сломленный судьбой, который плохо перенес неприятности, судебные тяжбы и сведение счетов, имевшие место в послевоенные годы. Я увидел старика, обреченного сидеть в своем кресле с тростью в руке. Но что поразило меня больше всего – важная деталь, которую я забыл упомянуть, – это огромный шрам, оставленный у него на лбу копытом лошади. Своеобразные отношения установились между принцем и мной. Жакоб Мар, почти парализованный диабетик, ему запрещено сладкое. Всякий раз, когда мы остаемся одни, он подзывает меня: - Пипо, подай мне шоколадку! Пипо, принеси мне стакан вина! Если я не слушался, он грозил мне своей тростью. Тогда я подчинялся. Он умер почти три года спустя, в госпитале Биша, 19 сентября 1952 года. Замечание, услышанное в семейном разговоре, заставило меня поверить что именно я убил принца, потакая ему в его желаниях вина и сладостей. Жуткое чувство вины терзало меня много месяцев после этого… Короче, тем душным летом 1949-го мы впятером теснились в двух крошечных комнатках. Я спал вместе с кузинами. Ли устроился в отеле de Clichy неподалеку от наших апартаментов. Доведя свой номер до совершенства, Ли, Деста и Менэн направились на поезде к новым странам, новым столицам и новым гастролям. Мы с тетей Элен тоже отправились в путешествие, не забыв мою новую приятельницу – черепаху Сабу. Я всегда держал животных. Я дарил им ту нежность, которой сам был лишен. Когда мой преданный Мектуб умер в Лондоне, у меня появился пес, Дуду, он повсюду был со мной, до 1962 года. А что же школа? Ребенок, верный традициям своей семьи, дитя сцены нечасто посещает учебные заведения. Тетя записала меня на заочный курс Хаттемера - понемногу всех дисциплин, но более всего сольфеджио. Чемпионский режим будущего артиста. Недавно Деста посмотрела мой школьный дневник – ибо я все-таки пошел в школу – так там, в диктанте на тринадцать строк я сделал тринадцать ошибок. Мое отставание пойдет от этой бродячей юности, и его трудно будет восполнить… И вот, мы снова в дороге… Бельгия, Голландия, Германия… В Ганноверском зоопарке я захотел взять себе обезьянку. Тетка взвесила все «за» и «против» и купила мне скрипку, которую, спустя несколько месяцев, я обменял на гитару. Еще один крупный скандал! Чтобы сэкономить на билетах на поезд на пятерых и спокойно таскать с собой весь необходимый багаж, сценические костюмы и зверинец, Ли решил вложить все, что накопил – 20 000 бельгийских франков – в черный "Кадиллак" 1939 года выпуска. Вот это показуха! Увы, старый "Кадиллак" протянул недолго. На дороге в Дюссельдорф отказало рулевое управление, огромный автомобиль резко развернуло, занесло и после эффектного кульбита треснуло о стену. Мы в шоке, но целы и невредимы. А черепаха все еще в машине. Я ору: - Саба! Надо спасти Сабу! Ли бросается к машине и выхватывает черепаху в тот момент, когда бак "Кадиллака" взрывается. В очередной раз мы разорены. Без единого су. У нас не осталось ничего. "Лучше сдохнуть, чем остановиться!" И мы продолжаем. На поезде. Мы встречаем еще большую нищету, чем наша. Это было в Испании, по пути в Португалию. Мне никогда не забыть ватагу оборванцев, которые шли босиком по снегу. Некоторые из них были намного младше меня. Они надеялись найти хоть какое-то пропитание возле железной дороги. У меня с собой не было ничего существенного, но я отдал им свою запасную одежду, так, чтобы никто не возразил. Насколько я помню, все мои приятели всегда были детьми простых людей, уличными мальчишками. Я дрался с обывателями, которые презирали меня, меня – "дитя луны", бродяжку. Именно оттуда, из этих лет у меня появилась глубокая ненависть к несправедливости. В Португалии в Лиссабоне, пока Ли, Деста и Менен танцуют в Аркадия-дансинг, я открыл фадо4 и цыган. Люди, ведущие кочевой образ жизни, всегда меня привлекали. Именно здесь я впервые услышал настоящее звучание гитары и хватающий за душу голос, такой близкий к блюзовому. Музыка несчастья и безнадежности. Она мне нравилась так же, как нравилось слушать великую певицу Амалию Родригес. Мы всюду были только проездом, и в каждой пересекаемой нами стране, я подпитывался новыми эмоциями и получал новый опыт. После Португалии, в 1951 году, мы перебрались в Италию, где пробыли полтора года, и узнали всю глубину бедности и невзгод. После того, как по контракту с отелем Duomo в Милане мы получили гораздо меньше, чем оговаривалось, нам приходится ночевать в бедных кварталах Генуи и Палермо, и пытаться снова найти работу. Я продаю программки грязных, пользующихся дурной славой кабаре. Я собираю монетки, которые туристы бросают в фонтаны, чтобы купить что-нибудь в булочной для моей семьи. Школа улицы и изворотливости. Но во всех испытаниях мы поддерживали друг друга. По прибытии в Рим мы остались вчетвером. Менэн покинула нас, влюбившись в Гарри Флеминга, черного американского певца, очень известного в Италии. Бросить нас в такое время? Покинуть семью? Изменить нашему старому девизу: "Лучше сдохнуть, чем остановиться"? Я расценил это как дезертирство и потом долго злился на нее за ту "измену". Я пойму ее поступок намного позже. Бедность меня не заботит. Я сбегаю от нее в мечту. Я заглядываюсь на Феррари, красные болиды, которыми управляют загорелые богачи, сопровождаемые очаровательными дамами. - Когда я вырасту, у меня тоже будет Феррари! Именно так я однажды сказал Ли, а нам тогда не на что было купить даже тарелку спагетти. Ох, как же он смеялся!
Лучше сдохнуть, чем остановиться!» Против всех ожиданий, вечный город улыбнулся нам. - Те, кто попадают в Рим, словно попадают на арену, подобно первым христианам в цирке, - вздыхал Ли. – Под каким соусом нас тут съедят? Мы выжили – выжили благодаря оптимизму и энергии, удесятеренным необходимостью. Ли в темном парике снимался в массовке в экранизации "Робинзона Крузо", в котором снимался Джордж Маршал, параллельно продолжая танцевать. Деста ежедневно тренировалась у станка. Тетушка продолжала давать мне уроки сольфеджио в живописнейших местах: в супермаркете Призюник в Корсо, в Жаникюль, на карусели в вилла Боргезе, напротив фонтана Треви, откуда по ночам я продолжал вылавливать монетки, брошенные туристами. Именно в Риме я обменял свою скрипку на гитару. В Риме же я научился говорить на "уличном итальянском", жестикулировать и, конечно же, лгать. Я всегда воспринимал ложь как редкое искусство. Я пользовался ей не для того, чтобы обманывать, но чтобы придумывать разные истории и смотреть, поверят ли в них взрослые. Как актер. Я и в самом деле мечтал стать актером. Не так давно Жан-Ив Бийе, моя "музыкальная память", ответственный за мои диски и сборники сначала в Phonogram, а позднее в Mercury, сказал оператору Паскалю Голюпо, который рядом со мной уже лет десять, так: - Когда идешь к Джонни, то никогда не слушаешь музыку. Ты всегда смотришь фильмы. Один за другим. Если бы Халлидэй не был певцом, он бы стал актером… Как это верно! Впрочем, актером я немного побыл, в Риме, когда две псевдо-знаменитости не могли собрать полный зал и предложили мне сыграть Малыша у Шарло.
Наконец, удача показала свой милый носик... Деста и Ли заключили контракт с театром "Дон Родриго" в Милане. Вдвоем, без Менэн, им нужно было найти новое сценическое имя до начала их шоу, 18 апреля 1952 года. Час выбора и перст судьбы. Именно тогда Ли поведал нам историю человека, который всегда приносил счастье семье Кетчам там, в Оклахоме. - Врача, который помог мне родиться, звали Джон Халладэй. Это был добрый и чуткий человек, которого мой отец всегда считал нашим ангелом-хранителем. Этот же доктор направил моего брата Майка на медицинскую стезю. Надо бы придумать себе псевдоним из его фамилии. Может быть, и нам он принесет удачу? Ли пришла светлая идея объединить в одно фамилию лекаря, Халладэй, и слово holidays – каникулы. Именно так отныне Ли и Деста стали себя называть – Les Hallidays. О том, как появилась вторая Y, я расскажу позднее. Hallidays, волшебный сценический псевдоним! Hallidays, это звучит здорово! Hallidays, это будет классно смотреться на афишах! В Милане я свалился со скарлатиной и, к сожалению, не смог присутствовать на концерте Халлидэев. Однажды вечером Ли описал мне атмосферу зала. - Это было потрясающе, сынок! Представь себе: после шоу нас пригласил за свой столик Ага Хан. Потом король Фарух позвал нас на шампанское. Он был окружен девушками, одна красивее другой! Тебе бы такие точно понравились! А еще мы разговаривали с Орсоном Уэллсом, гениальным актером… Лежа в лихорадке, я мечтал о триумфах, стразах, пайетках и очаровательных танцовщицах. И я пропустил все это!
Мы с тетей возвращаемся в Париж, на улицу де ля Тур-де-Дам, чтобы провести последние дни Жакоба Мара рядом с ним. Когда принц умер, Деста и Ли были в турне с "Новой Евой". В своей неизданной книге Ли так описал весьма своеобразную атмосферу той эпохи: "Этот траур лишь сблизил членов нашей и без того сплоченной семьи, и каждый из нас оплакивал его. Пресса с жадностью ухватилась за эту тему, давая пищу еженедельным "специальным новостям". Деста, племянница негуса5, прямая родственница королевы Сабы по нисходящей линии и дочь принца Жакоба - советника Эле Селасье и последнего мэра Аддис-Абебы, - танцевала на площади Пигаль в шоу "Новая Ева". Мертвые говорили за живых. За Халлидэев-Селасье.
На самом деле, Деста танцевала, чтобы "поставить на ноги бедного сироту" - меня - благонравного, словно ангел, которого она хотела сделать счастливым, ужасно счастливым, пусть даже ценой собственной жизни. Ли был ее партнером, ее мужем, "ковбоем для мадам". Ажиотаж турне сменяется парижским периодом относительного покоя. Я встречаюсь с друзьями возле сквера де ля Тринитэ. Я катаюсь на велосипеде или на роликах - в основном, в недозволенных направлениях - с Ади Калафатом, молодым алжирцем, и Жераром Кристинэ, певцом из группы "La Croix de Bois" ("Деревянный крест"). Школу я посещаю не всегда. В мои обязанности входит сдавать письменные задания соседке, очаровательной Одетт Матьё – "мадам Матьё»" - что я и делаю. Хранительница "храма Мар-Халлидэй", Деста тщательно собирала все сувениры и воспоминания тех лет. Она показывала мне сертификат, написанный на листе из школьной тетради, который перевернул мне всю душу: "Подписано мадам Матьё, урожденной Одетт Фонтэн, дипломированным преподавателем. Свидетельство в том, что Жан-Филипп Сме обучался под моим руководством три года, в результате чего этот смышленый и очень прилежный ученик прошел курс знаний, соответствующий его возрасту". Почти фальшивка! Потому как в реальности я не был таким уж хорошим учеником. У меня были все шансы стать очень хорошим, но мне не хватило самых базовых знаний,. Зато в плане обучения артистическим дисциплинам я был на максимальной высоте. Судите сам: курс классической гитары Эраля, курс пения Фукара, курс танца в русской школе Егоровой, а еще не забыть итальянскую школу Сержа Перетти! У тетушки появилась очередная блажь – она отправила меня учиться классическим танцам (какой ужас…) и теперь готовила к конкурсу на поступление в Palais Garnier6 - Жан-Филипп, однажды ты станешь ведущим танцором Опера да Пари! Ага, и соответственно, педиком, да? Нет уж, спасибо, милая тетушка!
Некоторые проблемы со здоровьем помогли мне избежать трико и антраша7, а вместо этого направиться на отдых в Трувиль, к морю и солнцу… Моя любимая забава – сбежать от Элен и податься к приятелям. С началом нового учебного года я частенько хожу встречать Ади у школы. Я интригую мальчишек и девчонок всего квартала: я не хожу в школу, я пою, играю на гитаре, танцую, и уже несколько раз объехал Европу. Формируются кланы. У меня есть кучка друзей и орда врагов. Меня всегда либо любили, либо ненавидели. Я никого не оставлял равнодушным. Так же, как и сегодня… И хорошо, я ненавижу безразличие! Я приношу беспокойство. Я не такой, как все. Белая ворона. Почти чудовище. Когда-то один сынок буржуа смертельно меня оскорбил: - Ты, у тебя даже нет родителей. Твоя мать родила тебя от фрица, во время войны. Поэтому ты и не знаешь своего отца! Это слово – безотцовщина – звонкой пощечиной с размаху ударило меня по лицу! В нашем доме никогда не говорят о моем отце. Это запретная тема. Я тогда еще даже не знал, что "тетя-мама", которая меня растит - сестра моего отца! Безотцовщина! Я – безотцовшина! Мое сердце разбито. У меня украли детство… Я никогда не консультировался у психиатров. Я никогда не платил этим целителям сумасшедших, справляясь со своими проблемами сам, с помощью единственного известного мне метода. Рок: убийственный, пробирающий до костей. Но я знаю, что всё это оттуда, - и мой паралич и немота у микрофона и перед камерами, моя болезненная гиперзастенчивость, моя отчаянная потребность в нежности, мои отношения с женщинами, когда каждая история превращается в Историю. Ветреный, быть может, но это лишь потому, что я был слишком мало и слишком недолго любим. По крайней мере, до сих пор. Оттуда же у меня и непреодолимая потребность покупать дома: меня лишили корней и мне приходится создавать их заново самому, чтобы ободрить себя наличием осязаемой собственности. Я ни в коем случае не хочу походить на отца и кончить, как он, всеми покинутым и смертельно одиноким, – это мой самый страшный кошмар.
В 1954 году, когда в Штатах будущий король Пресли записал легендарный альбом "209", включавший песни "That’s all right mama" и "Blue moon of Kentucky"; тогда, когда в Индокитае французские солдаты позволяют себя расстреливать в котле Дьен Бьен Пху, а Алжир полыхает в огне, - я делаю свои первые шаги в кино. Вместе с другими детьми я хожу на занятия по театральному искусству в Гран-Гиньоль, к Мари Марке. Как-то на нас приходит посмотреть ассистент Анри Жоржа Клузо. Он набирает массовку для фильма под рабочим названием "Les Veueves" ("Вдовы") - в итоге он выйдет на экраны как … "Les Diaboliques" ("Дьяволицы"). Меня взяли. Вот радость! Прослушивание – и я принят. Пусть в начале этюда я немного скован, но я прохожу на следующий тур. Месяц, что шли съемки в замке в Л’Этан-ля-Виль, кажется мне золотыми и бурными каникулами. Вера Клузо носится с нами, как наседка. Но для нас, детей, самым большим очарованием была встреча со звездами 50-х – Симоной Синьоре, Шарлем Ванэлем, Полем Мёриссом, Мишелем Серо, Мишелем Галабрю. Из статиста я почти превратился в актера. Мне доверяют произнести одну реплику. Целую реплику мне одному. При монтаже эту сцену вырежут, но, какая разница – ведь я уже шагнул во двор, где гуляют взрослые. После "Дьяволиц", где я и мои случайные товарищи заработали по 4 сотни, мы с тетей снова начали искать работу. Тетя хочет этого так же, как и я. Ради меня. Она пристраивает меня в рекламный бизнес – я сыграл Жана Рудокопа, человечка с киркой, еще в какой-то рекламе для магазина "Самаритэн"… В театр я попал только раз, это был "Маленький Мир" Ролана Пулена, где я подрабатывал. После нескольких репетиций мне отказывают в роли в спектакле "Амаль" режиссера Менотти. Уже тогда началась жуткая школа "оставьте ваш адрес, с вами свяжутся". Я слушаю Монтана, Бреля, Брассанса. Брель меня потряс. Когда он был на сцене, это был гигант, выкладывающийся по полной, как рокер. Будь Брель рок-певцом, он бы нас всех в гроб загнал. Брассанс был для меня воплощением отца, какого я бы хотел иметь, я уже говорил об этом. Первые песни, которые я исполнил со сцены, были из его репертуара. Некоторые встречи в моей жизни подстроены ловкими "интригами" моей тетки – с Анри Сальвадором и особенно с Морисом Шевалье. Этот "памятник" приглашает нас к себе на обед, в Марн-ля-Кокет. Повар приготовил макароны с маслом, посыпанные грюйером. В конце обеда метрдотель подходит к Морису Шевалье, чтобы спросить подавать ли сыр. Ответом ему был изумленный взгляд короля мюзик-холла: - Как так, Эрнест? Мы ведь уже ели сыр – с пастой! Я навсегда сохранил в памяти эту его реплику, равно как и его знаменитый совет: - Малыш, в первую очередь подготовь выход на сцену и уход с нее. А между этими двумя действиями просто пой! Когда прошло какое-то время, и я набрался опыта, то понял, насколько хорош был рецепт великого Момо, это был лучший рецепт! Для сцены, но не для пасты.
On the road again. "Караван Халлидэев" держит путь на север - в Швецию, Данию, Финляндию. Таможенники не сильно придираются к Десте и Ли – паре артистов, путешествующих в компании подростка, пожилой дамы, двух собак и черепахи. В Кельне, в мае 1955 года, пока Деста и Ли переодевались между номерами, я развлекал публику игрой на гитаре, исполняя музыку из фильма "Joeux interdits" ("Запретные игры"). Там же мы встретили Конрада Прингла, темнокожего американского танцора, который в шестидесятых придумает "снэп" и сыграет одну из главных ролей в "Вестсайдской истории". Того же Конрада Прингла я представлю моей публике во время моих концертов в Олимпии в 1962 года. А в то время он работает в своей группе "Les Modernics". Через месяц мы встретились с Конрадом в Финляндии, в Хельсинки. Я этого еще до конца не осознаю, но я уже учусь своей будущей профессии. Я наблюдаю за всем. Инстинктивно чувствую, что хорошо, а что плохо, что может стать удачей, а что – провалиться. Я наблюдаю, как Деста и Ли готовятся к выступлению, выходя на сцену до спектакля, чтобы почувствовать, "примут" ли их подмостки, словно дикие животные, помечающие свою территорию. Позднее я перенял у них эту привычку. Самые приятные воспоминания? В Финляндии мы целый месяц живем на территории луна-парка с вечными бродягами: искателями приключений, путешественниками, ярмарочными торговцами, клоунами, танцорами… Тут есть все, что может сделать ребенка счастливым: огромные русские горки и гигантская мертвая петля. Разумеется, мне все это запрещено, но я пропадаю там дни напролет, проскальзывая под решетчатой оградой. У меня там товарищ, сын эквилибриста. Каждый раз, когда мальчик падал с каната, отец – угрюмый и грубый тип – до крови избивал его кнутом, прежде чем запереть в их комнатушке. Однажды, когда я освободил его, его отец хотел избить и меня, но вмешался Ли и другие обитатели луна-парка. Все было улажено. Зорро Сме – это я! И еще я никогда не забуду ритуальную поездку в Ле Лапон, когда после часового полета в самолете нам пришлось полностью раздеться перед походом в сауну в присутствии целой голой семьи. Привет, застенчивость! Самое ужасное воспоминание? Недалеко от Мидделькерке, где-то на границе между Голландией и Бельгией я уже в который раз едва не погиб. Я сижу в на переднем сиденье, рядом с Ли, когда Деста говорит мне: - У тебя дверь плохо закрыта. Когда я открываю дверцу, что плотнее захлопнуть, авто едет со скоростью более 90 км/ч. Меня выбрасывает из машины, и я пролетаю по асфальту более двадцати метров, прежде чем остановиться посреди проезжей части. Ехавшая по встречной полосе легковушка лишь чудом не наехала на меня. Вопли и крики родни. Больница. Царапины. Швы. Перевязки. Итог. Я снова выжил, как всегда.
От восхитительного финского периода и до 1957 года, ставшего поворотным в моей бродячей жизни, время пролетело очень быстро. Из тех путешествий у меня в памяти осталась череда картинок – или очень ясных и четких или, наоборот, очень размытых… В Швейцарии, в Люцерне, один оперный певец убеждает Элен Мар в том, что ее племянник "поет очень хорошо, очень точно и в нем чувствуется личность". Дни и ночи, когда время терялось в тумане между усталостью, сном и явью. Деста и Ли начинают выступление в Цюрихе в полночь, через два часа заканчивают его и едут дальше, проводя в пути всю ночь. Устраивают нас с тетей в отеле в Ницце и сразу же выезжают танцевать в Монако, в «послеобеденное время». И вечером того же дня снова дают представление в Ницце… Лазурный Берег. Опера Пляж. В отеле Мирадор мы встречаем наших друзей, испанских иллюзионистов. Я без ума от их дочери Шефало. Мы вместе играем на гитаре. Она первая, на ком я захотел жениться. Это открытие на всю жизнь подарило мне вкус к естественным девушкам - веселым, честным и искренним… Однажды вечером исполнительница танца живота посвящает меня в искусство походки с покачиванием бедрами. Им я пользуюсь и по сей день… Марсель, мой счастливый город, где Меме Герани руководит «Версалем» - фешенебельным кафе, где танцуют Деста и Ли. Герани всегда называли меня малышом. Они оказывали мне поддержку и защиту на протяжении всей моей карьеры, когда задиры пытались устраивать мне неприятности. Никому не позволено обижать "малыша"! Это путь посвящения, и я учусь никогда не отчаиваться. Всегда держаться. Верить в судьбу. Уметь воспользоваться случаем. После этих необычайных и замечательных лет моим девизом стали слова "Жить – значит добиваться!".
В 1957 году Деста и Ли нашли работу в Париже, и мы вернулись в свое гнездышко на де ля Тур-де-Дам. Деста и Ли спят в гостиной, а я делю единственную спальню с тетей Элен, чудесной пожилой дамой, столь же авторитарной, как и прежде, не расстающейся со своими старомодными головными уборами. Квартира украшена нашими воспоминаниями о путешествиях – моих единственных корнях. Это было скромное жилище, но в нем регулярно проводили генеральную уборку и содержали его в идеальном порядке. Моя легендарная аккуратность берет начало именно оттуда, из этих кризисных лет, когда каждая вещь должна была лежать на своем месте, чтобы не ущемлять жизненного пространства других. Это такое уважение к другим людям. В четырнадцать лет во мне уже 180 сантиметров роста, и девочки смотрят на меня иначе. Впрочем, я на них тоже. Подобно моему "старшему брату" Ли, свое атлетическое тело я создаю сам, в гимнастическом зале. Меня продолжает угнетать темная и запутанная история моего происхождения. Пока мои немногие друзья завидуют моему существованию, я мечтаю походить на них. Обычное отчаяние. Но моя судьба – это судьба настоящего "человека вне общества", маргинала. И ощущение этой маргинальности, в котором я увязну, усилится после визита к моей настоящей матери - Югетт. Она все еще живет на улице Клозель со своим новым мужем по имени Мишель Гальмиш, директором рекламного агентства. Это "положительный" и "уважаемый" человек. Что ж, она это заслужила. В конце концов, она ведь тоже страдала в жизни. Вот уже год, как у Мишеля и Югетт растет сын, Оливье. Мой сводный брат. Мы испытываем взаимное смущение. Я – байстрюк, я им и остаюсь, и именно в таком статусе я вливаюсь в банду из сквера де ля Тринитэ. По логике вещей я должен был бы стать малолетним преступником и кончить тюрьмой. Меня спас рок-н-ролл.
* * *
Во время записи теле-версии шоу "Loving you" Глэдис Пресли сидит в 4-м ряду с Верноном. Она встает, отбивает такт ногой и хлопает в ладоши. Ее сын, в джинсе с ног до головы, поет "Got a lot o’livin’ to do", неистовствуя, как недавно в "Hillbilly cat". Фильм выходит в 1957 году. Год спустя, после съемок "Креольского короля", Элвиса забирают в армию. Он служит в Форте Худ, штат Техас. Больше, чем необходимость коротко остричься, хождение строем и железная дисциплина, Элвиса волнует только ухудшающееся здоровье матери. Во время одной из увольнительных, когда Элвис был в Грэйсленде, трубку зазвонившего телефона поднял кузен Элвиса Билл Смит. На том конце провода – Вернон, отец Элвиса, практически без голоса. Билли пошел за Элвисом, чтобы сообщить ему плохую новость, но смог лишь промямлить: "Сердечный приступ". Элвис заорал, словно его распяли. «Вся моя жизнь была ради тебя!» - воскликнул он на похоронах перед разверстой могилой Глэдис. Элвис больше никогда не будет прежним. Он больше никогда не будет смотреть ту сцену из "Loving you" где мать отбивает такт ногой и хлопает в ладоши, слушая пение сына. Примерно в то же время я вижу афишу старого кинотеатра в квартале Пигаль, изображавшую парня в одежде ковбоя. Я покупаю билет, думая, что это будет вестерн. Французское название фильма звучит несколько старомодно – "Amour frénétique" ("Неистовая любовь"). Это же совсем не название для вестерна! Первый просмотр меня несколько разочаровал. Но я что-то предчувствую и покупаю еще один билет. Элвис поет "Hound dog" и "Loving you", которая и дала название фильму. Но до дрожи меня потрясает песня "Party":
Some people say let’s rock Some people say let’s roll But movin’ and grovin’ Gonna satisfied our souls Let’s have a party Let’s have a party.
Вспышка. Тот же шок, что от Джеймса Дина в "Ярости жизни". Тот же напор, что у Марлона Брандо в "В порту" - на этот фильм я ходил с тетей в прошлом году, во время европейского турне Халлидэев. Это была ослепляющая уверенность в том, что я тоже рожден, чтобы петь рок-н-ролл. Элвис показал мне дорогу, указав дверь, в которую надо стучать, если я хочу добиться своего. Отныне у меня три союзника, три героя, три идеала. Дин, Пресли и Брандо – ключевые персонажи в моей жизни. "Лучше сдохнуть, чем остановиться!" __________ 1 Песня Heartbreak Hotel 2 "Под жестоким светом", Daniel Woodrell. Rivages/Thriller. 3 "Ли Халлидэй рассказывает о Джонни". Éditions Voici, "Ceux dont on parle". 4 Португальская народная песня (прим. переводчика). 5 Исторически - титул эфиопского императора (прим. переводчика). 6 Опера Гарнье, она же Opéra National – ведущий парижский театр (прим. переводчика). 7 Прыжок в балете (прим. переводчика).
И в каждом человеке, в каждом крике, В каждом крике испуганного ребенка В каждом голосе и в каждом запрете Я слышу лязг оков, чтоб заключить дух.
William Blake
Взрыв сотрясает Saint-Martin, старый отель, доживающий свой век на Лэйн стрит в Лондоне, где я живу в комнате со спартанской обстановкой, полной клопов, вместе с моей тетей Элен Мар и ее двумя дочерьми, моими кузинами Дестой и Менэн. Дом встряхнуло до самого основания. Повсюду дым и пыль. Наконец что-то новенькое и нежданная возможность ускользнуть от трёх «женщин моего детства». Я сбегаю по лестнице. А внизу полная суматоха. Среди строительного мусора, завываний и возмущенных выкриков, в окружении потрясенных жильцов, лежит мужчина – он бледен, как полотно и находится в шоковом состоянии. Я тотчас узнал его: ковбой!
Я иногда пересекаюсь с ним в темных коридорах. Светловолосый и атлетически сложенный, он вечно одет в штаны гранатового цвета, рубашку в клеточку, казаки и «стетсон» с широкими полями. Со своими кривыми ногами и странной походкой вразвалку он похож на героя вестерна.
Сейчас он не в лучшей форме. Он кажется окаменевшим. Настоящая статуя. Я разражаюсь смехом. Ошеломленный моей реакцией, абсолютно несоответствующей серьезности ситуации, он странно смотрит на меня. Я спрашиваю его:
- Это ты, ковбой?
Он отвечает вопросом:
- Как тебя зовут?
- Жан-Филипп Сме!
Он кое-как поднимается, отряхивает свою одежду и протягивает мне руку.
- А я - Ли. Ли Кетчам.
Я провожаю его в нашу комнату, представляю трем женщинам, которые являются для меня всей моей вселенной. Я вытираю его лицо банной рукавичкой. Я не разрешаю никому другому заботиться о нем. Ковбой - это мое открытие. Я его нашел. Он принадлежит мне...
* **
Эта сцена происходила весной 1949 года. Мне было шесть лет. Как забыть эту историю, обозначившую поворот в моем существовании? Если бы Ли не открыл газовый кран своей колонки и не чиркнул спичкой; если бы взрывная волна не вынесла его сквозь дверь; если бы я не помог ему, я бы никогда не стал Джонни Халлидэем!
Главное - это детство. Я никогда не говорил "папа" мужчине или "мама" - женщине. Именно так мы начинаем мечтать... что-то вроде "однажды". Несмотря на то, что мои детские годы не похожи ни на сказку, ни на слащавый роман. Для меня, с самого поднятия занавеса судьба смешивает карты и играет со мной гнусную шутку, вмешиваясь в распределение ролей. Свою тетю Элен я называю "мама", а свою настоящую мать - Югетт. Какая разница, говорят, что юмор возникает из трагедий.
Я родился 15 июня 1943 года под несчастливой звездой. Клиника Мари-Луизы, по адресу Ситэ Мальзербе, 3 в Париже, была переполнена. Ни одной свободной палаты. Итак, в 13 часов моя мать произвела меня на свет на наскоро поставленной походной кровати. Я родился под знаком Близнецов, с асцендентом в Деве, весом в 3 кг 500 граммов. Кажется, это был один из редчайших случаев, когда мой отец был рядом. Жаль, что я этого не помню. Это были бы хоть какие-то воспоминания. Дело в том, что в следующий раз я увижу его лишь двадцать один год спустя, во время моей военной службы, при обстоятельствах, похожих на голливудскую мелодраму. Под несчастливой звездой. Я ничего не выдумываю.
Как в каждой хорошей уважающей себя мыльной опере, пришло время представить действующие лица.
Мой отец, Леон Сме, увидел свет 3 мая 1908 года в Бельгии. В Шербеке, равнинном краю, на родине Жака Бреля. Он тоже никогда не называл ни одного мужчину папой. Мой дед Клеман погиб во время железнодорожной аварии через несколько недель после рождения своего сына. Неплохо для начала, правда?
Тот, кто дал мне жизнь - артист. Настоящий. Ученик Брюссельской Консерватории, он станет танцором труппы театра да ля Моннэ до того, как поставит номер со своей первой супругой - Нелли Дебомон. Он занимается всем понемногу. Эквилибрист, акробат, певец, драматический актер и даже... клоун. Потом он делит свое между Бельгией, где он открыл известную школу драматического искусства (ту, в которой учился Серж Режжани), и Францией, где под псевдонимом Жан-Мишель* он имеет настоящий успех. Среди его поклонников Жан Кокто, Жан-Луи Барро и Шарль Дюллан.
У него есть все для успеха, но его взбалмошный нрав, его непостоянный характер, его саморазрушающее блуждание и склонность к спиртному мешают ему.
Это еще и ужасный соблазнитель, который порхает от женщины к женщине. После красавицы Нелли будет еще много других. Если верить моей памяти и множеству историй, которые мне рассказывали, Леон Сме должен был жениться неподдающееся счету количество раз. Моя мать была его третьей женой...
Он вращается в авангардистских кругах, много путешествует и ведет богемную жизнь. В Париже, незадолго до объявления войны, он основывает новую фирму - "Компаньоны розы", и параллельно выступает в кабаре "Дух Сен-Жермен-де-Пре", где бывает весь Париж. И во время периода оккупации, делая покупки на улице Лепик, он встречает красивую молодую девятнадцатилетнюю девушку, работающую в молочном магазине.
В течение долгих недель Леон Сме будет усердно ухаживать за моей матерью, Югетт Клерк…
Югетт-Эжени Клерк родилась в Париже, на улице Бэльвиль, 19 марта 1920 года, под знаком Рыб. Она тоже не была по настоящему избалована жизнью. Ее мать, Жанна, не захотела выходить замуж за своего "жениха", солдата с американской базы, размещенной во Франции. Югетт - внебрачный ребенок, и она от этого страдает. И у нее тоже с детства раненая душа...
Девушка скромного происхождения, она проводит свое детство в семье кормилицы, а учебу прекращает в подростковом возрасте. Красивая, соблазнительная, застенчивая и замкнутая. Из-за слабого здоровья ей приходится отказаться от профессии парикмахера-маникюрши.
В девятнадцать лет, без средств к существованию, она находит работу в этом известном молочном магазине на улице Лепик - перекрестке моей странной судьбы – владельцы которого были ее друзьями.
Это тяжелые времена. Леон Сме появляется в ее жизни, словно луч солнца. Красивый мужчина, сверкающий, с хорошо подвешенным языком, любящий ночную жизнь, забавный... Югетт мой отец кажется сказочным принцем. Он старше ее на десять лет. Он женат. У него нет денег. Но они любят друг друга.
Летом 1942 года пара переезжает в небольшую квартиру в 18-м округе Парижа, прежде чем обосноваться в художественном ателье на улице Клозель 23, в 9-м округе. Пока все идет хорошо. Гораздо хуже все станет после моего рождения...
Мой отец и моя мать: кусочки паззла моего разбитого детства становятся на место. Теперь на сцену выходит основной, центральный кусок этой мозаики. Та, кто решится в одиночестве схватить неудачу за яйца и как следует сжать.
Элен Мар, моя тетя, сестра моего отца Леона; она из тех женщин, которых называют «мужик в юбке». Рожденная под знаком льва - как Сильви и Давид - она воин, которого ничто не может остановить. Все может рушиться вокруг нее, а она продолжает путь к реализации своей «миссии».
Очень верующая, энергичная, эта бывшая актриса немого кино** - она родилась в 1888 году в Намюре - очень строго держит в руках свое племя. Ее основные амбиции - сделать артиста из каждого члена семьи. Именно она, когда ей было 20 лет, заставила моего отца поступить в Брюссельскую Консерваторию, она без устали выталкивала его на подмостки. И совершенно естественно, что обе ее дочери, Деста и Менэн, должны были тоже быть артистками.
Задолго до моего рождения одна старая цыганка предсказала моей тетке, что однажды в ее семье родится великая звезда. Поэтому, Элен не отступала от своей мечты. Великая звезда могла быть лишь среди ее двух детей.
С самого детства Десту и Менэн воспитывали и программировали на то, что им быть танцовщицами. Желательно знаменитыми. Вот как изобразил с моих слов мир мадам Мар Жиль Паке в предисловии к Johnny, le livre:
«В то время моя тетя покупала мясо у сапожника на улице де ля Тур-де-Дам и маргарин во внутреннем зале бистро на улице Сен-Жорж. Каждое утро я смотрел, как мои кузины с жадностью съедают огромные миски перловой каши и уходят в своих башмаках на деревянной подошве к Опере, под куполом которой укутанный в огромное пальто Серж Лифарь, с лицом, почти не видным из-под черного шерстяного шарфа, руководит репетициями балетной труппы. Мы были «маленькими людьми». Теми, о ком Жорж Сименон говорил, что они проводят жизнь, желая преуспеть. Желая быть признанными. Как властями, так и собственными семьями. Своими соседями и детьми. Эти «маленькие люди», которые по воскресеньям ели пирожные с кофейным кремом, праздновали Рождество в семейном кругу и каждые двадцать лет давали себя убить в очередной последней войне...».
Да, моя тетя достойна уважения. Она встречает трудности лицом к лицу и берет на себя решение всех проблем. Она замужем за Жакобом Маром, принцем-полукровкой эфиопского происхождения, выходцем из императорской семьи Айле Селассье. У меня осталось несколько воспоминаний о нем. Принц называл меня «Пипо». Он рассказывал мне, что знал Лоуренса Аравийского и что мои голубые глаза похожи на глаза воина пустыни. «Такой же мечтательный взгляд, Пипо». Мечта, уже...
Семья Мар живет на улице де ля Тур-де-Дам, 13. «Стратегический» адрес. На двух концах - улица Бланш и улица Ларошфуко, под защитой церкви Святой Троицы, и с кислородом, поступающим из сквера с тем же названием. Рядом с вокзалом Сен-Лазар, большими бульварами и Пигаль, этим гнездом, которое усыновит меня и будет театром моих будущих рок-н-ролльных блужданий...
Но вернемся к моим родителям.
Выйдя из клиники и вернувшись в супружескую квартиру на улице Клозель, моя мать очень скоро замечает, что у ее мужа нет никаких отцовских чувств. Леон все чаще отсутствует, иногда не появляясь по нескольку недель.
Однажды, возвратившись домой, Югетт видит, что тот, кого она все еще любит, продал мою колыбель и приданое, чтобы пойти поесть. Или выпить. Радикально, папаша! Но это неважно, дальше будет еще круче.
В другой раз, в начале 1944 года, в то время как плохо себя чувствующая мама лежит в постели, Леон спускается за покупками на рынок на улицу Лепик. По пути, на улице Фонтэн, он встречает свою бывшую подружку***, бросается в ее объятья и уезжает с ней! Бросая, не сказав ни слова, свою жену и восьмимесячного сына; лишая меня корней. Разрыв, который повлияет на всю мою жизнь. Мое единственное утешение: если бы у меня был отец, как почти у всех, я бы никогда не повстречал Ли, ковбоя моего сердца. И я это повторяю, я бы никогда не стал Джонни Халлидэем. Моя несчастливая звезда - она одновременно и счастливая. Одна сторона мрачная, а другая - сверкающая. Как я – «Близнец» в полном смысле этого слова!
Как я уже писал выше, моя мать - незаконнорожденный ребенок. Она не может допустить, чтобы я был таким же в такой ситуации. Пусть брошенная и уже забытая, она хочет, чтобы я носил имя своего отца.
Итак, 7 сентября 1944 года несчастная пара снова встречается на несколько минут, время, достаточное для того, чтобы в спешке подписать свадебный контракт в мэрии 9-го округа. С тех пор меня зовут Жан-Филипп Сме. Как только эта «формальность» завершается, мой отец снова уходит. Окончательно.
За полтора года, между 15 июня 1943 года - днем моего рождения - и днем этой незаурядной свадьбы, я уже трижды избежал смерти.
В первый раз это была историческая дата: июнь 1944 года. Американские солдаты высаживаются в Нормандии, где моя мать отдала меня в крестьянскую семью. Они сами варят мыло, куда, среди других отходов, идут кристаллы каустической соды. В суматохе внимание ослабевает и я пользуюсь случаем, чтобы попробовать несколько кристалликов, которые ужасно обжигают мне губы и горло. На протяжении долгих дней все думали, что я никогда не смогу говорить. Даже сейчас, в моменты сильной усталости, как следствие этого происшествия, я иногда произношу «з» вместо «ж». «Ze zuis ne dans la rue!». Это всем известно...
Вторая тревога тоже происходит за городом. Сидя в траве, я собираюсь поиграть с симпатичной гадюкой. И моя юная кузина Деста, фея моего детства, спасает меня, раздавив рептилию. С того дня я всегда осторожен, как змея. Это тоже хорошо известно...
После Освобождения Деста и ее волшебная палочка снова помогли мне не превратиться в котлету. Красивый пляж в Динаре, курорте в английском стиле в Иль-э-Вилен - находящемся перед Сен-Мало, пиратской столицей - разделен на две части. Одну, мирную, где люди могут прогуливаться и загорать. И другую, закрытую зону, заминированную и окруженную колючей проволокой, - самую привлекательную для ребенка.
Когда моя тетя увидела меня прыгающим по минному полю, она потеряла сознание. Спасибо Десте, спасшей меня в очередной раз. Еще один знак судьбы: я точно должен был стать кем-то... взрывным!
Продолжение будет еще более деликатным. Было сказано много противоречивых вещей об отношениях между моей матерью и теткой, особенно по поводу обстоятельств моего «усыновления» семьей Мар. Самые безумные и нелепые слухи об этом ходили за все годы, и здесь я должен восстановить справедливость.
Моя тетя Элен никогда не устраивала заговора - и даже не заводила интриг - чтобы отобрать меня у моей матери. И Югетт никогда не хотела ни бросать меня, ни вверять органам государственного попечительства. Процесс передачи меня под опеку Элен Мар - женщине с сердцем - намного сложнее, в основном из-за строгостей той сложной и беспокойной эпохи.
Став моделью, моя мать позировала перед учениками школ живописи и скульптуры, а также в школе моделирования на улице Сен-Рош и в Больших Магазинах Лувра. А еще такие модельеры, как Ланвэн, Диор и Роша предлагали ей представлять их коллекции во Франции и за границей. Чтобы не потерять эту возможность, способную изменить судьбу, она, наверное, искала способы - стратегически - скрыть мое существование. Я не знаю. Что бы там ни было, она испытывала большие трудности с моим содержанием…
Вот тогда Элен Мар предложила Югетт принять меня в доме на улице де ля Тур-де-Дам, и воспитывать со своими дочерьми. Моя тетя, очевидно, чувствовала себя ответственной за фривольность моего отца, этого ужасного брата, которого воспитала тоже она. Полностью подчиняясь сердечному порыву, она также брала на себя обязанности, от которых сбежал мой отец.
Еще раз подчеркну, что послевоенное время было драматичным финансово. Мы не жили. Мы выживали.
Осенью 1945, благодаря своим многочисленным связям, Элен Мар находит ангажемент для Десты и Менэн в Лондонском Международном Балете, который основала и которым руководила великая танцовщица Мона Иглсби. Моя тетя любит путешествовать. Я тоже. Но для этой первой поездки нам нужно решить две серьезные проблемы: с паспортом и с нашим абиссинским котом, великолепным и своенравным Мектубом. Легче сказать, чем сделать. На самом деле, закон требует родительского разрешения, а Леон, мой отец, остается неуловимым.
При соучастии старого судьи, мне мастерят поддельный паспорт, который я буду хранить до... 16 лет! Проблема с Мектубом более сложная, потому что в Англии животные должны обязательно проходить карантин, чтобы избежать заболевания бешенством.
Поезд до Кале, потом паром до Дувра. На таможне кузины просят меня спрятать кота под пальто и притвориться, будто я плачу, чтобы заглушить кошачье мяуканье. Первая моя роль, которую я великолепно сыграл. Таможенники ничего не заметили.
В Англии экономическая ситуация хуже, чем во Франции. В Лондоне мы с трудом находим жилье. Гостиницы и другие пансионы с трудом принимают детей, которые считаются очень шумными, и с еще большим трудом - котов. Кажется, в то время мой шарм (!) и мой актерский талант (а еще притворный плач) открыли нам много дверей.
Затем труппа Международного Балета и мои кузины уехали в турне. Вместе с моей тетей и ее «протеже» в кильватере. Машины. Поезда. Новые города. Эдинбург, Глазго, Дублин... Я открываю кулисы, гримерки, где переодеваются девочки.
На Рождество 1946 года моя мать приезжает в Лондон повидаться со мной. Она молода. Она красива. Она кажется счастливой и грустной одновременно. Мы гуляем с ней, держась за руки. Я называю ее Югетт. Она просит меня называть ее мамой. Я не понимаю. Для меня мама - это Элен, та, которая постарше. Вот уже и блюз...
В три года я - маленький маргинал, разделяющий с моей нежной приемной семьей радости и беды жизни, жалкие холодные комнатушки в бедных отелях. Это времена выпутывания из сложных ситуаций, черного рынка и спекуляции талонами на питание.
Моя тетя с восхитительной смелостью держит своих родных в ежовых рукавицах. По вечерам она следит за детишками буржуа, днем учит меня пению и музыке. Еще даже не научившись читать, я знаю наизусть метод сольфеджио Лемуана. Потому что Элен, верная традиции двух поколений людей театра, решила, что я тоже должен стать артистом.
Я не хожу в школу, но открываю для себя школу жизни и настоящих ценностей. Как дети, продолжающие профессию отца, или те, что больны, я учусь заочно и говорю на уличном английском.
Проходят месяцы и годы... В окружении моих женщин, - тети, которую я считаю матерью, и кузин, которые стали моими сестрами, я придумываю себе отцов. Позже, в начале пятидесятых, я найду образ идеального отца в Брассансе. Со своим котом, трубкой, усами и вечными бархатными штанами, великий Жорж олицетворял безопасность. Он внушал доверие.
Без отца, без героя, без мужчины «в доме», я чувствую себя ужасно отличающимся от других детей. И чтобы восстать против этой непохожести, которая кажется мне ужасной несправедливостью, помню, я вымазал стены номера отеля своими экскрементами. Чтобы быть признанным. Чтобы существовать. Чтобы беззвучно кричать. Напуганный. Глубоко страдающий...
Но даже Брассанс, даже папа, даже герой не мог помешать истечению срока действия разрешений на работу Десты и Менэн.
В начале зимы 1949 года мои «кузины-сестры» изгнаны из Англии в Эфиопию, потому что у них есть паспорта этой страны, родины их отца. У них есть три дня на сборы - моя тетя и я последуем за ними - если только они не найдут... двух английских мужей! Фиктивный брак на самом деле позволил бы им выбрать гражданство супруга и остаться в Англии, чтобы продолжить танцевать.
В театральной среде взаимопомощь - не пустое слово: два танцора балетной труппы, Питер Фиск и Уилланд Добсон****, принимают предложение. Питер Фиск - парень из богемы, который содержит змей в качестве домашних животных. Отец Уилланда Добсона - очень уважаемый мэр Оксфорда. И, наконец, этот брак удовлетворил всех, потому что он также спасал образы этих мужей, которых считают «женственными»! Подписи на волшебных бумагах в мэрии, поцелуи признания, «Спасибо и до свидания!».
Счастливые от этой неожиданной возможности, мы переезжаем в отель Saint-Martin на Лэйн Стрит. Жалкая комнатушка. Мы сдвигаем обе кровати, чтобы спать там вчетвером, согревая друг друга. Деньги появляются все реже. По отелю мы ходим босиком, чтобы экономить на обуви. Мы едим в комнате, в которой витают затхлые запахи кухни и гнили. Арендная плата не платится. Мы играем в прятки с владельцем, который в отместку забирает у нас два стула. Но мы держимся.
Чтобы выжить, мы соревнуемся в изобретательности, как раздобыть столь необходимые фунты стерлингов. Моя тетя продолжает сидеть с детьми. С Дестой и Менэн мы позируем для художников: сегодня для скульптора Эпштейна, завтра - для художника Пенроуза*****. В этом финансовом блице я завоевываю свою первую настоящую роль. С публикой. Деста и Менэн приглашены участвовать с английской адаптации «Калигулы», пьесы Альбера Камю. Она танцуют для сумасшедшего римского императора, а я, переодетый в негритенка, предлагаю императору драгоценности на золотом подносе. Бесплатно!
Какой замечательный опыт, и какая гордость! Я так счастлив, что отказываюсь снимать макияж, и гуляю по театру загримированным - маленьким светловолосым негром с голубыми глазами.
После Камю обе мои кузины задирали ноги в кабаре в дьявольском французском канкане. Подвиг для Десты, которая, страдая от флебита руки, по идее, месяца три должна была лежать в постели. Еще раз - и всегда - школа мужества. Учеба для меня, пожиравшего все это глазами из-за кулис.
Я неумолимо оказываюсь в положении вне общества, получая самое строгое образование. Конечно, мое расписание не такое, как у нормальных детей (впрочем, я всегда жил в полном несоответствии с остальным миром), но мадам Мар ничего мне не прощает и всегда настороже. Уважение к другим - особенно к самым простым людям, - вежливость, гордость, дисциплина, опрятность - именно она учит меня этому, давая мне все самое лучшее, что может.
Кузины же балуют меня, уступая всем моим желаниям. Непрерывные испытания «спаяли», нас так, как ни одну другую семью. В шесть лет - я уже маленький бесстыжий пацан, хотя и очень чувствительный, сбегающий в мечту от отсутствия отца. Хотя в собственной жизни я лишь зритель, и не могу попасть в фильм.
* * *
Мое существование впервые меняет направление в тот знаменитый весенний день 1949 года, когда взрыв колонки Ли встряхнул отель Saint-Martin и я пришел на помощь ковбою. Я произвел большой эффект, приведя раненого американца в нашу комнату. Кажется, мою тетю это забавляет, а мои кузины пожирают его глазами. По их взглядам - особенно по глазам Десты - я чувствую, что привел волка в стадо овец. В настоящую минуту «Повелитель волков» рассказывает о своей жизни заранее завоеванной аудитории...
Его зовут Ли Лемуан Кетчам. Ему двадцать два года. Он родился 25 декабря 1927 года в Тулсе, штат Оклахома. Настоящий ковбой, он играет ковбоя в оперетте, в мюзикле под названием... «Оклахома». И это тоже, такое так просто не придумаешь!
Дела у Ли идут хорошо. Он уже поднимался на сцену тысячу пятьсот раз как танцор-солист в этом имеющем огромный успех произведении Роджерса и Хаммерштейна. Со своим ритмом и авангардной постановкой «Оклахома» уже предвещает музыкальные супер-противостояния 60-х годов, такие, как «Вестсайдская история». Американская публика в этом не ошиблась - полтора года психоза на Бродвее. И вот уже на протяжении четырех лет лондонцы стоят каждый вечер в очереди на Друри Лэйн.
Из забавляющейся, Элен Мар становится заинтересованной. Мои кузины очарованы. Особенно Деста. Я же, наконец, нашел своего героя.
Словесная мельница, этот ковбой! Сейчас он закусывает удила. Его лицо оживляется, он мелет языком, размахивает руками и добивает нас историей своей семьи, похожей на кусок завоевания Запада.
Сначала индейцы. В Соединенных Штатах он живет с семьей в волшебном штате, называющемся "территория индейцев". Всюду индейцы. Его дядя, епископ Уильям Кетчам, много лет потратил на перевод католической литургии на пять крупных диалектов индейских народов. Еще индейцы. Его дед, сначала рабочий на железной дороге, а потом машинист поезда, выбрал себе местом жительства индейскую деревню, чье имя сразу же воодушевляет меня: Сапульпа.
Сапульпа, колыбель Кетчамов. Сапульпа, где мать Ли однажды встретила журналиста и чемпиона по игре на банджо...
Он повернулся ко мне:
- Если ты хочешь, я попрошу моих родителей прислать тебе из Оклахомы костюм ковбоя. Настоящий! Со шляпой, жилетом, брюками, сапогами и кольтами...
Хотел ли я? Это как спрашивать слепого, хочет ли он видеть!
Ковбой сдержит обещание. Нормальное дело - у ковбоя бывает лишь одно слово. Короче говоря, я чувствовал, что дела начинают идти в лучшем направлении. Особенно когда моя тетя спросила его:
- Ли, почему бы вам не сходить посмотреть, как танцуют мои дочери?
У нее тоже была своя задумка.
Я бы ее расцеловал.
Он пришел в кабаре полюбоваться на их номер французского канкана. Он сдался. Ему опротивело играть опереточных ковбоев в Оклахоме. Однажды вечером, выпив для храбрости бутылку шампанского, он предложил троим женщинам сделку, стараясь изо всех сил убедить мою тетю, которая на самом деле ожидала лишь серьезного предложения, чтобы наконец-то вернуться в Париж и повидать своего больного мужа.
- Почему бы нам не сделать программу втроем? Вы оставите канкан для финала, а я буду танцевать русские танцы. Кроме того, какое красивое трио: Деста, Менэн и Ли. Какой контраст, вы обе такие темноволосые, а я - блондин! Вдобавок, у вас есть свои сценические костюмы, а у меня - свои. Инвестиции будут минимальны. Итак, вы согласны?
Я задержал дыхание в ожидании ответа. Это должно было быть «да». Он должен был остаться. Я смутно предчувствовал, что в компании ковбоя с нами будут происходить только хорошие вещи.
С ним жизнь была постоянным праздником. Американец в Лондоне. Тип, думающий о будущем в старой Англии, раненой и несчастной. Когда он был рядом, ничто не казалось мне невозможным!
У него был мотоцикл. Огромный Royal Enfield, на котором он катал меня, с развевающимися волосами, тайком от Элен. Он пользовался им и для того, чтобы обаять Десту. Потому что они понравились друг другу с первой встречи. Любовь с первого взгляда. Большая любовь. Благодаря мне. Как только моя тетя произнесла освобождающее «да", все громко воскликнули от радости: «Йиппи!». Крик ковбоя. Как на равнинах Дикого Запада или в лесах Оклахомы.
В начале лета 1949 года, сразу после моего шестилетия, Элен Мар и ее маленькое племя вернулись в Париж. В поезде и на пароме. Ли должен был присоединиться к нам на своем Royal Enfield-e. Я устроил истерику, желая ехать вместе с ним, сзади на мотоцикле. Но Элен не уступила, объясняя свой отказ тем, что это слишком опасно и что я такой легкий, что могу слететь. Подумаешь!
В конце концов, пусть поездка на мотоцикле и не получилась. Наконец-то в семье был мужчина. Новый шериф в городе. Шоу могло продолжаться... _______ * Леон Сме взял имя Жан-Мишель в 1935 году, в брюссельском кабаре «Le Trou vert». Под этим же псевдонимом он снимется в 1937 году в фильме «Месье Фантомас»у поэта-сюрреалиста Эрнста Урмана. ** Моя тетя делала свою актерскую карьеру под именем Элин Доссэ. *** В книге «Джонни Халлидэй, история жизни» Жан-Доминик Бриер и Матье Фантони пишут, что этой женщиной была Кристиан Фурнье, журналистка и писательница. **** Уточнение Десты в ее книге «Джонни, его детские годы». ***** Где-то существует мой бюст, в виде херувима с головой ангелочка, и полотно с моими кузинами в виде абиссинских принцесс.
Сегодня
1-е Июл
2-е Июл
